Я не могла ничего сказать, не могла пошевелиться, говорить, едва могла дышать. Я перестала жить, просто существовала. Я пропала, пропала, пропала.
Его ладонь погладила мое бедро, очень нежно, и он медленно вышел. Я заскулила, выгибаясь дугой. Этот звук удивил меня. Я оцепенела. Онемела и сгорала от боли. Физически и глубоко в груди.
Данило напрягся.
— О боже, — выдохнул он.
Что-то сочилось из меня.
Он развернул меня, приподнял маску, но его пальцы так мягко коснулись моих висков. Слезы застилали мне глаза, когда он появился передо мной, высокий и смуглый, его резкие черты лишились прежней жестокости, агрессия исчезла с его лица.
— София.
Это была наполовину мольба, наполовину стон. Я ничего не понимала. Его большие пальцы смахнули мои слезы, так мягко скользнув по щекам, что я заплакала еще сильнее. Я хотела остановиться но не могла.
— Я… я… — мои слова были как осколок в горле. — Кажется, у меня идет кровь.
— Блядь, — выдохнул он.
Боль. Была ли она его? Или моя?
Зашуршала одежда, звякнул ремень.
Он наклонился и осторожно поднял мои трусики и штаны, натянув их на бедра. Я не двигалась, только смотрела на него. Он даже не потрудился застегнуть молнию на моих штанах. Но мне было все равно.
Он обхватил меня одной рукой и поднял. Его сердцебиение билось у моего виска, когда я прислонилась к его груди. Он ничего не говорил, пока нес меня через лес. Он держался подальше от освещенных дорожек, выбирая темноту. Было приятно быть окутанной пустотой.
В конце концов, домик стал похож на маяк света, а вместе с ним и звуки музыки, смеха и разговоров.
— Уткнись лицом мне в грудь на случай, если мы кого-нибудь встретим, — мягко сказал он, и я так и сделала, вдыхая его знакомый аромат, что-то свежее и древесное.
Он направился к черному ходу, а потом мы поднялись наверх. Музыка и голоса начали затихать.
Скрипнула дверь, и я выглянула, когда зажегся свет. Мы были в спальне. Данило положил меня на мягкий матрас и навис надо мной, приблизив свое лицо к моему. Его глаза были полны эмоций, но лицо оставалось совершенно спокойным, прекрасно контролируемым.
Он осторожно снял с меня парик и положил его на тумбочку рядом с маской кошки. Он отстранился и какое-то время смотрел только на меня. Я никогда не смотрела на его лицо так беззастенчиво, как сейчас. Во мне не было ничего, что могло бы смутить меня. Во мне не было ничего. Пустота.
Его взгляд переместился ниже, к моим ногам. Они одеревенели. Мне было слишком больно шевелить ими.
