Зоя, я хочу домой.
— Твое платье, Вера! — ахают другие подружки.
— Вера хочет домой, — говорит им вместо меня Зоя.
— Вернучик, а как же потанцевать с женихом? — масляный голос Юры возвращает меня с небес на землю.
Здесь все. Они меня искали, а я…
Вижу, как Марк пробирается сквозь толпу людей, и при виде Юры его глаза сужаются.
Разворачиваюсь и сама бегу на выход из клуба. Все равно, несмотря на голоса, шум и музыку, слышу то, от чего внутренности скручивает узлом.
— Мои поздравления, — цедит Марк сквозь зубы.
А после только женский визг и крики:
— Мужчина, что вы делаете?!
— Мужчина, остановитесь! Ему же больно!
— Юра! Юра! Наших бьют!
Музыка резко прерывается, и под крики и звон битой посуды на улице меня таки выворачивает наизнанку.
*****
— Чай или кофе?
Смотрю на заспанную продавщицу в больничном кафетерии и не понимаю ее слов. Я стою перед ней, и она ждет, когда я сделаю заказ.
— Девушка, вы здесь вообще-то не одна. Чай будете или кофе?
— Вера, Вера!
Оборачиваюсь на крик.
Родители Юры бегут мне навстречу. Моя мама с трудом поспевает за ними. При виде того, что стало с платьем после драки, свидания в туалете и бега через танцпол, мама бледнеет, потом ее лицо краснеет от едва сдерживаемого гнева.
Веду их в палату к Юре, хотя они засыпают меня вопросами, я отделываюсь всего лишь кивками. Юра поворачивает к нам свою голову. Выглядит он действительно ужасно.
Раньше, чем он скажет хоть слово, я произношу первой:
— Мне жаль, что так вышло. А еще мне жаль, что я все-таки вышла за тебя.
Стягиваю кольцо с пальца.
— Верунчик… — шепчет мама. — Это все нервы, Верунчик. Пойдем, я тебе валерьяночки попрошу.
Не смотрю на нее, смотрю на свекра и свекровь, чье лицо меняется буквально на глазах. Я могу ее понять. Такую, как я, я бы выгнала взашей.
— Простите, что не сделала этого раньше.
— Ах ты, прошмандовка! — несется мне в след.
Я выхожу из палаты.
— Подождите, постойте, я все выясню, я верну… Верунчик! Вера!
Предсказуемо, что Юра даже не сказал ни слова.
Мне следовало решиться раньше, чем я рухнула на самое дно, но лучше поздно, чем никогда.
Мама хватает меня за руку и больно дергает на себя. Резко разворачиваюсь к ней и, наконец, выговариваю все. И за детство, когда «мама знает лучше», и за юношество, когда «маму надо слушать, мама плохого не посоветует». За всю жизнь, в которой я приняла не так-то много самостоятельных решений, но они — мои, а не чужие. Потому что и жизнь моя.
