Беспощадное зеркало в старинном шкафу, то самое, в котором жило чудовище, наградившее Элю в детстве сотрясением мозга, зло насмехалось и над самой Элей. То ли от горя, то ли от тяжелых будней, в ней уже тоже мало что напоминало того неземного эльфа, девочку-ангелочка, на которую с умилением смотрели знакомые. Старые наряды выходили из строя, а для новых не было ни связей, ни денег.
Однако, как оказалось, и это еще был не край беды. Следующим этапом падения в ту бездну, в которую скатывалась мама, стали мужчины.
Она неожиданно начала выходить из дома, таскалась на странные полусветские тусовки, где на Маргариту Фалери смотрели, как на привидение, но по памяти еще пускали. В доме появлялись все новые и новые ее любовники, как мухи на мед слетающиеся то ли на лихорадочный блеск в материнских глазах, то ли на ее постоянную готовность к сексуальным утехам, то ли на огромную квартиру в центре Москвы, оставшиеся от прошлой жизни драгоценности, меха и антиквариат, которые обязательно бы конфисковали, если бы отец не решил вопрос кардинальным способом.
Эля заканчивала третий курс, когда мать внезапно вышла замуж. Ее новый муж – прощелыга-журналист, приехавший покорять Москву откуда-то из тьмутаракани, моложе матери на двенадцать лет, ходил по длинному коридору их квартиры, картинно завернувшись в полотенце, еле-еле держащееся на бедрах и скорее подчеркивающее наготу, чем ее закрывающее.
Он ел приготовленную Элей еду, не утруждая себя даже такой малостью, как убрать за собой тарелку в раковину, никогда не спускал за собой воду в унитазе, оставлял хлопья пены для бритья на зеркале в ванной, и Эля внезапно для себя осознала, что из маленькой всеобщей любимицы, баловницы и капризницы превратилась в прислугу для матери и ее сожителя.
Когда же последний однажды зажал Элю в коридоре, грубо облапив ее грудь, и попытался поцеловать, а потом наглядно объяснить, что на молодое тело дочки у него встает гораздо охотнее, чем на расплывшееся до безобразия тело мамаши, Эля поняла, что дома у нее больше нет.
Новому маминому мужу она заехала коленом в пах, от чего он согнулся в три погибели, завыл, заорал благим матом и потом три дня ходил, как моряк, чуть враскорячку, бледнея и морщась при каждой попытке сесть на стул. Маме он наплел, что на него напали во дворе, отобрав подаренный ею золотой перстень, когда-то принадлежащий отцу. На самом деле перстень он проиграл в карты, но это ничего не меняло.
