Налаживать быт ей помогала подруга, выросшая в маленьком поселке и, казалось, умеющая все с раннего детства. В руках Эли Яблоковой все горело. Тесто всходило пышное и нежное, котлеты получались мягкими и сочными, суп наваристым и очень вкусным, кисель однородным, мясо в меру прожаренным, а каша сладкой и густой.
На втором курсе Элла и Нора вдвоем то и дело затевали пироги, терли свеклу для борща, лепили вареники с вишней, крахмалили тяжеленный тюль, в складках которого по-прежнему любила прятаться осенними вечерами Маргарита Фалери.
Она усилий дочери и ее подруги, казалось, не замечала. Мама переживала очередную свою личную трагедию – уход из Большого театра.
Век балерины короток. Мама и так задержалась в театре гораздо дольше пенсионного возраста – тридцать шесть лет. Сначала ее держали в знак почтения перед всемогущим супругом, потом какое-то время из жалости и уважения к ее горю. Но когда женщины семьи Фалери отметили годовщину смерти своего кормильца и благодетеля, Маргарите пришлось уволиться из театра под гнусный шепоток, который сопровождал теперь семью повсюду.
Самоубийство, финансовые махинации, позор, позор, позор, от которого Маргарите хотелось бежать, закрыв глаза и зажав руками уши.
Теперь она неделями не выходила из дома, как привидение бродила по квартире, не снимая ночной рубашки и лишь накинув сверху длинный бархатный халат. Элиных друзей, в том числе и мальчиков, отдававших дань Элиной неземной красоте, она не стеснялась совершенно.
Куталась в шторы, обхватив руками чашку со сваренным Элей какао, и часами смотрела на бегущую по своим делам разноцветную московскую толпу."
"Мать очень быстро располнела, перестав влезать в свои моднейшие заграничные наряды, любовно привозимые отцом из командировок. Годами отказывая себе в еде ради балета, она теперь словно наверстывала упущенное, наворачивая приготовленные дочкой разносолы. То ли мстила самой себе, то ли просто пыталась убить ту тонкой работы фарфоровую статуэтку, которая когда-то порхала по сцене, приковывая к себе восхищенные взгляды зрителей.
Эля смотрела на мать – обрюзгшую, оплывшую, с большим животом и ногами-тумбами, так непохожую на любимую, вкусно пахнущую, вечно пританцовывающую мамочку из ее детства, – с ужасом, но поделать ничего не могла. Отец покончил с собой, мать превратилась в вечно что-то жующее чучело, с заляпанной жиром и другими пятнами грудью.
