– Не потеряешь, – говорю уверенным тоном, хотя сам уже давно не могу быть ни в чём уверенным.
Медсестра покидает палату и мы с мелкой возвращаемся к Наташе.
– Я музыку хочу послушать. Скучно стало, – Заяц демонстративно достаёт из своего рюкзака наушники и включает планшет.
Меня гордость берёт за девчонку. Мелкая, но мудрая не по годам. Вещи правильные говорит, которые не всегда взрослые понимают. И потому мне становится ещё хреновей. Значит, я – стопроцентная безнадёга, раз даже ребёнок с первого взгляда понял, что к чему.
Пользуясь моментом, подсаживаюсь к Наташе, опускаясь прямо на койку. Нагло беру за руку и сжимаю пальцы, когда предпринимает попытку её выдернуть из моей хватки. Голову отворачивает к окну, на меня всё так же не смотрит.
Сжимаю челюсти. Я не злюсь, нет. Просто реально ребёнок прав и я тоже больше никого не хочу терять.
– Наташа, я знаю, что ты не хочешь со мной разговаривать и у тебя есть на это полное право. Но тогда просто послушай меня. Пожалуйста, – жду несколько секунд, чтобы убедиться, что она действительно слушает.
– Я виноват. Я не оправдываюсь. И всё, что произошло – полностью лежит на мне. Я не хочу никого обвинять, потому что, повторюсь, виноват я, но если бы в ситуацию не вмешалась полиция, в тебя не стреляли бы, Наташа. Я не знаю, как этот мудак Ардашев обо всём пронюхал и какого чёрта всунул свой пятак. Тебя должны были отпустить, передать мне в руки, но всё пошло не так и я уже объяснил почему. Мне не хватит слов, мне целой жизни не хватит, чтобы искупить перед тобой вину.
Но я тоже сейчас скорблю по нашей дочери. Я тоже потерял ребёнка, Наташа. Я чуть не потерял тебя…
Слова застревают в горле, и я прячу лицо в ладонях, чтобы она не видела моих слёз. Мужики ведь не плачут, как бы хреново им не было. Звездёшь, конечно. Плачут ещё и как, только втихомолку, в одиночку, чтобы ни одна живая душа не знала.
Выдерживаю паузу, чтобы выровнять дыхание и незаметно вытереть мокрые глаза. Наташа до сих пор повёрнута к окну.
Походу, я начал понимать особенности моей женщины. Наташа всегда морозится, когда ей хреново. И я не смею осуждать её за это, только она должна понимать, что мне тоже сейчас ""почти что вилы"".
– Прости меня. Очень тебя прошу. Прости, – совсем наглею и прижимаю её руку к своему лицу, может, хоть так в каменном сердце что-то ёкнет. – Я не могу тебя потерять, Наташа. Просто не вынесу этого.
Медленно она поворачивает голову и скашивает взгляд.
