И вся злость на глупую девку, удумавшую тень на плетень наводить, испарилась. Он бы улыбнулся, да негоже, потому лишь дернул уголками губ.
— Стало быть, не скажешь? — спросил еще раз, притворно нахмурив брови.
— Не скажу! — решительно подтвердила Отрада.
Храбр махнул рукой. Что выспрашивать впусте... а то он не ведал, кто в общине зуб на него имел. Да кто многое отдал бы, чтобы помешать ему с воеводой в городище встретиться.
Чудно. Он ведь и не мыслил c жалобой в крепость идти: нашто, коли сказать нечего? Свое он уже отговорил.
И виру уплатил. Добро, в поруб не кинули за навет на доброго человека, Зоряна Неждановича... Обещался воеводе приехать, меч отдать. Вот и намеревался слово сдержать.
Он тряхнул головой. Ну, это обдумать хорошенько он и после может. А прежде надобно кое-что сделать.
— Пойдем-ка, до знахарки тебя отведу. Час-то поздний уже.
Отрада стрельнула в сторону Храбра недоверчивым взглядом. Лишь недавно злился за ее молчание, а нынче и лицо разгладилось, и сведенные на переносице брови разошлись.
Неужто подобрел? С чего бы... Но кузнец был прав. Давно ей следовало вернуться в избу Вереи. Кому рассказать – осудят. Молодая, не сватанная девка, глубоким вечером, наедине в горнице с мужем!
Храбр распахнул дверь в сени и протянул Отраде снятый с крючка платок.
— На-вот. Укройся, озябнешь ништо.
Горячая волна благодарности затопила ее, но она, смущенная и тронутая столь простой заботой, смогла лишь кивнуть и едва приметно улыбнуться. Губы не слушались, так и норовили задрожать – верный предвестник слез.
Снаружи и впрямь было прохладно. Особливо после теплой, дышащей хлебом избы. Отрада смотрела в затылок идущему впереди Храбру и думала, будет ли великой дерзостью спросить у него, что решил? Про городище да воеводу. Покусав губу, все же промолчала. И без того немало она нынче натворила. Как сошел вконец угар, окутавший ее еще у реки, когда подслушали они разговор старосты и вуя Избора, так сделалось ей жуть как стыдно.
Чтобы сказала ее мать, будь жива? Что творит неразумная дочка?
С отчаянно лихостью Отрада махнула рукой.
Ну, и пусть! Коли б ждала она сватов да пряла на лавке приданое, тогда бы и печалилась. А нынче... Отрезанный она ломоть, пригрелась в избе у знахарки, когда из родного дома выжил дядька. Нашто ей печалиться, коли оказалась с мужем наедине в горнице? Срама почище того, что вуй Избор сотворил, еще поискать надо.
Увязнув в сердитых размышлениях, Отрада не заметила, как стали они спускаться вниз.
