Еще пуще смутившись, Отрада уставилась в пол под своими ногами, прекратив глазеть на потемневшую от жгучего весеннего солнца кожу, на которой светлыми пятнами выделялись мелкие ожоги и шрамы.
— Тебя побить хотят, — вздохнув, она закончила свой несвязный рассказ. — Чтоб ты до городища не добрался...
Храбр глядел на нее так, словно она на другом языке говорила, и он ни словечка не разумел. Фыркнув с досадой, Отрада подула на надоедливую прядь волос, все норовившую упасть ей на лицо.
— Сговорились против тебя! — сказала она чуть погромче и вперед шагнула.
— Чтоб ты к воеводе не дошел...
С губ Храбра стекла вся насмешка. Жестче обозначился подбородок, когда он стиснул зубы, меж бровями залегла глубокая складка. По лицу пробежала черная тень, и на правой щеке забугрился желвак.
— Кто сговорился? — спросил тихим голосом, но Отрада покачала головой."
"— Я... я не могу сказать... не уезжай в городище...
Ее сделалось неуютно стоять подле разозлившегося кузнеца, и, поежившись, она обхватила ладонями себя за плечи.
— Кто сговорился? — повторил он и в повисшей тишине оглушительно громко хрустнул костяшками на правом кулаке.
Отрада пожалела, что не послушалась Стояну и пришла нынче в избу.
— Я не скажу тебе... не спрашивай.
— Отчего так? Страшишься? — Храбр ожег ее хмурым взглядом из-под насупленных бровей.
Помедлив, она кивнула, а он провел раскрытой ладонью по лицу, царапнул пальцами подбородок с короткой, светлой бородой.
Вокруг них сгущались тени: огонек жировика горел неровно, прерывисто.
Отрада тоскливо посмотрела по сторонам, особливо задержав взгляд на двери. Глупость содеянного пусть с запозданием, пусть медленно, но неуклонно открывалась ей все больше с каждым мигом, проведенным наедине с кузнецом, взрослым мужем, в его избе и горнице. Где, окромя них двоих, не было ни единого человека. С трудом проглотив застрявший в горле стыд, Отрада украдкой приложила ледяную ладонь к пылавшей румянцем щеке.
— Не пужайся, я никому не скажу.
Чей разговор ты услыхала?
— Я не этого боюсь! — Отрада глянула на Храбра с укором. Разозлившись, едва ногой не притопнула, да вовремя спохватилась. Негоже в чужой избе норов свой дурной показывать. Еще осердится домовой, огреет палкой по хребту. — Я боюсь, что ты дурное сотворишь!
Кузнец моргнул – раз, другой. Поглядел на нахохлившуюся Отраду, больше похожую на встрепанную, взъерошенную пичугу. Ишь как нос задрала, того и гляди в матицу упрется.
