— Возьмешь их нынче... милая?
36
На третью седмицу Липня* началась жатва, и в общине воцарилась такая тишина, какой не бывало даже зимой. Все, кроме немощных стариков и малых детей, ушли на работу в поле, и в избах почти не осталось людей. Тяжкий труд не щадил никого, ни девок, ни детей; они работали, не покладая рук. Горячая пора страды отнимала все силы, но каждый ведал, что община станет есть собранный ныне хлеб аж до исхода грядущей весны, и потому никто не жалился.
Зажинщицей, которая срезала первые колосья, избрали, вестимо, Русану, невестку старосты, и это вызвало недобрые шепотки.
Должна зажинщица быть доброй, нравом веселой и на руку легкой, и зла на сердце никакого у себя не держать, иначе жатва будет тяжелой. И немногие бы описали Русану такими словами. Но со старостой не спорят, и потому в первый день страды женщина в чистой, беленой рубахе вышла на поле и срезала первые колосья, растерла горсть зерна нового урожая и пустила по ветру.
Отрада жала вместе с семьей Стояны. Все же Верея, как знахарка, на поле вместе со всеми не выходила, для нее работа иная находилась, потому она и примкнула к подружке.
Свой самый первый, зажинный сноп* из семи колосьев она перевязала самой красивой лентой, отнесла вечером в избу и поставила в бабьем углу – куту. Если будет на то воля Богов, она смелет зерна перед свадьбой и испечет из той муки свадебный каравай.
Храбр, оставив кузню, также работал в поле вместе с Белояром и Усладой. Подаренные им усерязи Отрада спрятала на дне сундука с приданым.
Куда ей их надевать... Да и сватовства пока не было, вторую ленту в косу она не вплела...
О разговоре с Храбром она не рассказали никому. Впервые утаила что-то от Стояны, ближайшей своей подруги. И промолчала в ответ на расспросы Вереи, и старательно не замечала внимательные взгляды знахарки, которые та бросала на нее, привычно щуря смеющиеся глаза с лучиками морщин в самых уголках.
Но от Стояны было трудно что-либо утаить.
— А чего это кузнец на тебя глядит, шею сворачивает? — спросила она на второй же день жатвы, когда в полдень, в самое жаркое солнце, уселись они трапезничать.
Отрада понадеялась, что вспыхнувший на щеках румянец останется незамеченным под жаркими, солнечными лучами. Она пожала плечами, но не сдержалась и быстро повернулась в сторону, где видела Храбра. Тот и правда на нее глядел, пока пил из кувшина прохладный, хлебный квас.
— А ты чего зарумянилась-то, словно горшок в печи? — с хитрющей улыбкой подбоченилась Стояна.
