С ним можно сравнивать только ресторан ВТО на улице Горького, да и то уступал он Домжуру.
Зал, конечно, был полон. Никто не обратил внимания на новых гостей, только в правом аппендиксе, отгороженном от стойки бара кованой решеткой, двое, сидевших за угловым, самым удобным столом, впились взглядом в Ельцова и Наташу.
Нет, Юрий не ощутил никакого магнетизма, о котором так много любят говорить, он по стародавней привычке просто глянул в этот зальчик, как делал всегда, заходя в ресторан, и увидел свою бывшую жену Лену и узколицего, начинающего лысеть мужчину, сверлившего его светлыми глазами.
На первый взгляд вполне приятное лицо. За пятьдесят ему было, хорошо за пятьдесят.
— Сюда, мои дорогие, сюда. — Мэтр раздвинула складывающиеся кожаные двери «аджубеевки».
Когда-то могущественный зять, главный журналист страны Алексей Аджубей, приказал перестроить старый, уютный Дом журналиста и выгородил для себя комнату в ресторане, в которую никого не пускали. Стояли там два стола. Вот сюда и приезжал сановный зять выпить и закусить с друзьями и подругами, за которыми любил ухаживать главный редактор «Известий».
После падения вождя Аджубей перестал бывать в Доме журналистов — видимо, не хотелось ему встречаться с людьми, которым сделал массу мелких и крупных пакостей.
А «аджубеевка» осталась. Стала золотым фондом дирекции. Сюда определялись весьма важные гости: директора баз и магазинов, короли советской журналистики, партийные работники и деловые.
А за столом, прижатым к кованой решетке, исходила злобой бывшая жена Ельцова.
— Наглость какая, таскается со шлюхой по кабакам, будто не копеечный тренер, а снова обозреватель «Известий». Саша, я не хочу с ним встречаться. Понимаешь, не желаю.
— Ты как будто ревнуешь его, милая, — усмехнулся Шорин, — разве он не может зайти в ресторан с красивой дамой? Он человек холостой, свободный.
— Ты обещал, что я никогда не встречусь с ним.
— Ты не права… — Шорин налил себе и Лене коньяку. — Я обещал, что он не доставит тебе никакого беспокойства.
И свое обещание сдержал. А запретить ему встречаться с женщинами и ужинать в ресторане я не могу. А барышня у него хороша, как ты думаешь?"
"— Проститутка.
— Почему?
— А потому. — Лена залпом выпила рюмку коньяка, поставила ее на стол с такой силой, что сломалась хрустальная ножка. — Ненавижу его, ненавижу!
— За что? — искренне удивился Шорин. Он смотрел на изменившееся лицо своей любовницы, заметив, как гнев портит его. Неужели она любит Ельцова? Нет. Чушь.
