Значит, он все время любил тебя — все эти годы, когда вы не переписывались и ничего не знали друг о друге?
— Не знаю. Возможно, что он и не вспомнил бы обо мне, если бы мы не встретились в Анзерском посаде. Тогда, в Лопахине, была юношеская любовь, и она прошла вместе с юностью. Мы встретились совсем другими, и это чувство тоже стало другим.
Лена задумалась.
— Нет, — сказала она, — нет, что-то осталось в его душе, иначе он не полюбил бы так скоро.
Мы помолчали.
— Не помню, где я читала, что, если не можешь понять, любишь ли, — значит не любишь.
Это неправда. Ведь ты же долго не могла понять?
— Несколько лет.
— А потом оказалось, что любишь?
— Не то что оказалось. Я все время думала о нем, и это постепенно проникало в самую глубину моей жизни. Не знаю, как тебе объяснить… Без этих мыслей о нем у меня становилось пусто на душе. Ты понимаешь?
— Конечно. А теперь тебе не кажется странным, что ты сомневалась так долго?
— Нет… Иногда мне кажется, что я еще и теперь сомневаюсь."
"В нашей каюте койки были расположены одна над другой, я лежала на верхней, и Лена не знала, что я вижу ее лицо — бледное, с широко расставленными, взволнованными глазами.
Она гладко причесывалась последнее время, и мне нравилось, что стал виден ее большой чистый лоб с незагорелой полоской под волосами.
Лена бросила в окно папиросу и сейчас же взяла другую. «Еще и теперь»… Казалось, она хотела спросить меня, что это значит, но передумала, должно быть, решила, что я не отвечу. И не ошиблась.
— И знаешь, самое трудное, — задумчиво сказала Лена, — то, что себя как-то перестаешь узнавать.
Всегда я была решительная, а тут все думаю, думаю. И ничего не могу придумать, только мучаю его и себя.
— И очень хорошо, что мучаешь.
Я приподнялась на локте, чтобы Лена поняла, что я вижу ее.
— Почему?
— Потому что это значит, что ты хочешь сказать ему правду. Да, да! Правду, только правду, как бы это ни было трудно. И если ты не уверена, колеблешься — не нужно бояться сказать ему об этих сомнениях.
Не нужно жалеть его, — сказала я, волнуясь, — потому что неправда, пусть самая маленькая, может отравить вам лучшие годы. Впрочем, не вам — тебе.
Мы помолчали.
— Я не сомневаюсь, что Петр Николаевич любит тебя. Он человек сдержанный. Для того чтобы глубоко узнать его, нужны, мне кажется, годы. Об этой сдержанности я тоже догадалась не сразу. Зато когда догадалась, поняла многое: и то, что он подшучивает над всеми, а на самом деле застенчив.
— Да, да.
