Он дождался, пока я заберусь на переднее сидение, и захлопнул дверь. Поправив кобуру на поясе, обошел по диаметру брошенный лагерь, внимательно осматривая каждый сантиметр, но ничего интересного в лагере не было. Браконьеры бросили только неработающий магнитофон.
К нему Одинцов и подошел. Нажал зеленую кнопку, и я вздрогнула от мерзкого хохота гиен.
Как только запись оборвалась, Ник перемотал ее и снова включил, осматривая окрестности.
Хватило пяти коротких сеансов.
Уже через минуту из густой чернильной ночи послышался недовольный низкий рокот.
Я вся сжалась, хотя и была под защитой автомобиля, тогда как Ник оставался на открытой территории. Пусть и с оружием.
Похоже, мой выстрел из ракетницы все-таки напугал Шему, как я и рассчитывала, и она бросила импалу. Благодаря этому выстрелу Одинцов и меня нашел тоже, поскольку был как раз рядом и тоже держал путь в деревню.
Если бы я не выстрелила, Шема была бы уже мертва.
А теперь живая именно она проступила из темноты, бесшумно, как призрак.
— Шема, — выдохнул Ник. — Ну, здравствуй, бедовая ты кошка.
Я забыла, как дышать.
Сначала из полутьмы показалась большая медовая голова с темными карамельными ушами. Львица сощурила янтарные глаза, оставаясь в пяти метрах от человека, но за кругом света от костра мир тонул во тьме. И она была готова при любом резком звуке снова сорваться туда.
Шема обнажила верхние клыки, но беззвучно, пусть и жутко, а потом вдруг пошла вперед, мягко ступая огромными слегка пятнистыми лапами.
Одинцов стоял, не шелохнувшись.
Она все еще была голодна. А здесь лежала туша, даже внутренности которой она так и не успела попробовать. Самое вкусное лакомство все еще ожидало первого, кто заявит право на эту добычу. А ведь на записанный хохот гиен могли прийти и другие кошки заповедника. Но между голодом и бегством, Шема выбрала кое-что третье.
Низко опустив голову, Шема в движении потерлась о бедро, приветствуя Одинцова, чем едва не сбила его с ног. Я увидела, как он сделал глубокий судорожный вдох, когда коснулся большой львиной головы.
Запустил пальцы в пыльную шерсть и слегка взъерошил.
Макушкой она достигала ему бедра, огромная, тяжелая, способная завалить его одним ударом.
Но вместо этого львица, сделав круг вокруг человека, села прямо перед ним, по-прежнему жмурясь, как от солнца. Но на самом деле, от его несмелой ласки. И потому что была рада его видеть.
Я так и осталась сидеть с разинутым ртом, зачарованная этим зрелищем.
