Зачем он тут, для чего? Ему тут неинтересно и плохо. Тоскливо и противно. Назавтра он твердо решил уехать.
Повезло – обломился билет! Неслыханно повезло. В поезде выдохнул – через сутки я дома! И еще – она позвонит – я услышу ее голос! В поезде отсыпался – хорошо отдохнул, нечего сказать."
"Выйдя на Павелецком, никак не мог надышаться московским воздухом – да черт с ним, что пахнет бензином, да черт с ней, с суетой. Все родное, знакомое, близкое. Свое. И еще – все это приближает к ней, к Лене.
Выяснилось, что она позвонила однажды – удивилась, что его нет, что он в отъезде.
Выпытывала у мамы подробности, и он растерялся и очень обрадовался – все это было так непохоже на Лену!
Поговорили они через три дня, когда он уже вконец извелся и целыми днями слонялся у телефона, боясь даже на полчаса выйти из дома.
Услышав ее хриплый и родной голос, он чуть не задохнулся от счастья:
– Ленка! Как я соскучился!
Мелькнуло расстроенное мамино лицо. Смутившись, он махнул рукой – типа, прости, мам, ты ж понимаешь!
Мама ушла в свою комнату.
В тот же вечер объявился Градов – верещал, орал, восторгался, рассказывал про свой роман с Фаиной, делился подробностями, от которых Турова подташнивало.
А тот никак не успокаивался:
– Ты баран, Тур! Чего свалил? Я так и не понял! Дожди закончились, клев был классный, таскали ведрами, раздавали направо-налево! Обожрались рыбой на жизнь вперед. Короче, ты, Тур, дурак!
И снова-здорово: Фаинка, Таська, Гришка, все чуть не рассорились, то есть Мишка и Гришка, но Таська выбрала Гришку, как тебе, а?
Туров морщился, ругался сквозь зубы и наконец прервал разошедшегося приятеля.
На предложение Градова встретиться и посидеть отказался – дела. Видеть его совсем не хотелось, пока не соскучился. Градов разочарованно попрощался:
– Ну как знаешь, старик.
К Лениному приезду он сходил в парикмахерскую, купил с рук новую майку, деньги черт-те какие, но уверяли, что фирма́, американцы. Но, как всегда, накололи – оказалось, поляки.
Выстирал джинсы, отмыл в стиральном порошке кроссовки.
Лена приезжала назавтра. Милостиво разрешила прийти на вокзал.
В полвторого дня он стоял на Белорусском – в руках огромный букет ее любимых георгинов. Подъехал поезд, и он увидел ее. Она была все такая же: черные джинсы, темная майка, блестящие волосы, внимательные и настороженные рыжие глаза. Слегка загорела – так, немного, что называется, обветрилась. Но ей это шло.
Легко спрыгнув на перрон, она увидела Турова.
