Но вот слова про «тайное убежище»… Как вы думаете, есть у нас в Лукошкине приют для сбежавших царевен?
– Ну-у… А знаешь, милок, ить, может статься, и есть!
Я присел за стол, и бабка, передав мне многострадальную записку, заговорщически прошептала на ухо:
– Приют не приют, однако ж есть одно место, где любой девице ночлег дадут и имени не спросят.
– Гостиница? Отель? Малина? Хата?
– Женский монастырь святой матушки Пургении.
Сначала я подумал, что ослышался, а потом чуть не рухнул под стол, скорчившись от хохота! Чьего имени?!
Бабка обиженно ткнула меня локтем в бок и терпеливо, как щенку лопоухому, пояснила:
– Ты ить тёток-богомолиц в нашем отделении видел? Ну когда они нашего Митьку привели? Вот, стало быть, они в монастырь матушки Пургении и направлялись.
Он тут рядышком, за крепостной стеной, во лесочке неприметном, не доходя три версты до Ростопуловки. Соображаешь?
– Вполне. Завтра с утра отправляемся с инспекцией в монастырь. Надеюсь, хоть там ещё не знают, что я умер?"
"Баба-яга так торопливо закивала, что у меня не осталось ни малейших сомнений – чёрное известие о скоропостижной гибели участкового накрыло плащом скорби всю русскую землю.
Всё, сил моих больше нет, надо с этим что-то делать, никакие интересы следствия не стоят того, что тут со мной творят уже трое или четверо суток!
Я решительно встал со скамьи, намереваясь в ту же минуту осчастливить всё Лукошкино «благой вестью», но не успел…
– Беса привязали, фитили зажжены, пищали заряжены.
Палить али вас дождаться? – сунулся в двери один из еремеевцев.
Я скрипнул зубами, мысленно пообещав себе вернуться к этому разговору, и, надев фуражку, быстро вышел на задний двор отделения. Яга осталась в доме, сказала, что ей надо драгоценного Васеньку успокоить, а то он грубияна дьяка Фильку очень уж перепугался.
Я только усмехнулся про себя, вот ведь вроде кот, а брешет, как собака. Ладно уж, это их личные проблемы, в конце концов, он с неё лишь ложку валерьянки слупит, а не нотариально заверенное завещание с наследованием всего движимого и недвижимого имущества.
– Что, молодцы, готовы? – спросил я у шестерых суровых бородачей под командованием бессменного Еремеева.
– Так точно, батюшка сыскной воевода! – гаркнули стрельцы, ставя на специальные рогатины толстенные фитилезарядные пищали.
Бледный бес, накрепко примотанный к бельевому столбу, смотрел на нас круглыми от ужаса глазами и жалобно прихлюпывал пятачком.
