Ну и ладно…
– Говорю же вам, что когда я был у Кощея, то царевна прямым текстом объявила мне, что пришла сюда добровольно, замуж хочет и полна решимости своей искренней любовью исправить закоренелого преступника, вернув его на путь праведности. Короче, шиза!
– Кто? – на миг отвлеклась рассеянно ковырявшая яичницу моя домохозяйка. – Я ить тоже попервоначалу думала, что заколдовали дурочку. Ан нет! Сама такая уродилась. Ну и книжек глупых перечитала, конечно… Однако возвернуть её надобно.
– Вы не верите в перевоспитание Кощея Кирдыкбабаевича? Вы же перевоспитались…
– Ты вона не умничай, участковый, а яишню ешь давай, – покачав головой, вздохнула она.
– Я женщина слабая, беззащитная, меня завсегда к добрым людям тянуло. А Кощеюшка наш, он… не свезло ему. Мог бы другим быть, да шибко чёрное сердце имел и страсть неуёмную всё живое мучить…
– Бабуль, я лопну.
– И что за горе? Вон домовой зашьёт! – хмыкнула Яга, выглядывая в окошко. – Ну глянь-ка, вот и царь-государь пожаловал. Видать, не выдержал у себя в тереме.
Душой за сестрицу неразумную болеет…
– Угу, – с первого взгляда подтвердил я. – И, судя по тому, как его штормит, «болел он за неё душою» всю ночь, а к нам пришёл за опохмел… за лекарством.
– Тьфу на тебя, Никитка! Нет в тебе почтительности к монаршим персонам, помазанникам божьим… Ешь говорю, горе моё!
Да, удовлетворённо подумал я, вот к монаршим персонам чего нет, того нет. И, честно говоря, меня это не особенно беспокоит. Вон в боярской думе и без того цареугождение доведено до абсурда.
Если Гороху нужны верноподданнические комплименты, то ему проще остаться у себя в тереме, а у нас в отделении все равны. Ну, кроме Мити…
– А чего это я такой злой-то? – сам себя спросил я и сам же себе ответил: – Ненавижу яичницу-у…
Горох, вежливо постучав, ввалился в горницу, дыша перегаром и ароматизируя водкой. Судя по чёрным кругам под глазами, его величество вообще не спал, но настроен был самым решительным образом."
"– Здравы будьте, хозяева! Не в обиду будь сказано, но ежели нам Святое Писание велит, как добрым христианам, друг дружке помогать, так и я попрошу, Христа-Бога ради, а нет ли чего покрепче чаю?
– Да тебе и так не много ли, кормилец?
Горох сел и прямо на моих глазах, без малейших ужимок и подготовки, пустил огромную хрустальную слезу.
Меня оно не проняло, но сердобольная бабка метнулась к шкафчику за настойкой. Царь спешно принял стопочку, опрокинул, не закусывая, и сразу перешёл к делу.
