Только бы ноги не подвели и руки не подкачали… Не свалиться бы при всем честном народе…
Пристав тоже не мог понять: с чего это чиновник сыска уставился на барышень? Знакомую, что ли, приметил? На всякий случай Носков решил обождать, мало ли что…
– Что там? – вдруг спросил Пушкин, выставив палец.
– Простите, где? – месье Жано не понял, на что ему указывают: толпа дам всего лишь приблизилась к проруби. Стала различима гримаса, грубо намалеванная на лице куклы.
– На голове Масленицы…
Месье Жано старательно сощурился, но ничего не заметил, солнце слишком яркое.
– Вероятно, мешковина, – сказал он из вежливости.
– Там перо…
Только теперь месье Жано заметил, что над головой куклы вздрагивает крохотное перышко. Ну и что в этом такого? Дикари украшают себя перьями с ног до головы… Он хотел сделать разумное замечание, как вдруг Пушкин повел себя исключительно неразумно: замахал руками и во все горло крикнул: «Стой!»"
"От усталости Корнеич видел только черноту проруби, мечтая дойти, воткнуть шест в снег и отдышаться.
Силенок почти не осталось. Счастливо одолев спуск, он сделал шаг на лед. Нога попала на скользкое. Ловя равновесие, Корнеич дернул древко на себя, его повело, и, не справляясь с силой инерции, он повалился вперед. Описав полукруг, Масленица свалилась головой в прорубь.
– Ах ты, старый пень! – закричала мадам Андреева. – А ну, лови…
Лежа на снегу, Корнеич кое-как ухватился за древко, но чучело затягивало в воду. Вытащить он не мог, но и не отпускал.
Месье Жано видал, как бегают полицейские за преступниками, но такого еще не видел.
Месье Пушкин рванул с места с такой скоростью, что позавидовала бы скаковая лошадь. Повинуясь инстинкту, за ним бросились и пристав, и сам инспектор.
Понадобились долгие секунды, чтобы Пушкин оказался у проруби. Еще пара – чтобы перепрыгнуть через нее. Когда он схватился за шест, руки Корнеича окончательно сдались. Пушкин рвал жердину на себя, лишь бы вытащить голову из воды. Масленица не хотела поддаваться. Зависла на краю проруби. Вложив всю силу, падая вперед, Пушкин дернул чучело.
Тряпичная голова вынырнула и шмякнулась об лед.
Вскочив, поскользнувшись и снова вскочив, Пушкин бросился к кукле. На него уставились огромные глаза с грубыми ресницами и кривулина рта с кругами румян. Промокшая ледяная холстина выскальзывала из пальцев.
– Нож! – крикнул Пушкин подбежавшему Жано.
Инспектор бросил ему карманный ножик, который всегда был при нем.
Оттянув тряпку, Пушкин воткнул лезвие и рывком сделал разрез.
