Мадам Андреева подумала, что руки повело от тяжести.
– Корнеич! – закричала она во всю мощь кухарской глотки. – Бегом ко мне, негодник!
Спасения нет. Агата поняла это окончательно и приготовилась к неизбежному. Последние минуты жизни она захотела в мыслях оказаться рядом с тем, с кем уже никогда не быть. Она представила холодное и спокойное лицо, никогда не улыбающееся. Когда-нибудь, весной, ее тело найдут в пруду. Оно будет безобразным и гадким. Может быть, Пушкин узнает.
Может быть, пустит слезинку. И на том спасибо…
Агата стала глубоко дышать, чтобы набрать побольше воздуха и на лишний миг продлить жизнь. С которой так не хочется расставаться.
Дамы все громче выводили жалобную песнь, провожая Масленицу в ледяную могилу.
• 73 •Месье Жано не мог понять столь жадного интереса к варварскому обряду. Месье Пушкин, которого он искренно считал разумным и культурным человеком, вел себя, как дикарь: не мог оторваться от процессии с куклой на шесте.
Тем более что там не происходило ничего примечательного. Работник, который топтался у проруби, побежал к дамам и подхватил шест. Подхватил так неумело, что чуть не уронил. За что получил крепкую оплеуху от почтенной дамы. Такое поведение при людях месье Жано осудил и как полицейский, и как мужчина, и как европеец: где это видано, чтобы сильную половину общества били по шее? Возмутительно.
Однако никто, кроме месье Жано, не возмущался.
Пушкин вовсе замер, не отрываясь от грубого зрелища.
– Не пора ли вернуться в сыскную полицию или, скажем, позавтракать? – тактично спросил француз.
Ему не ответили. Кажется, Пушкин оглох.
Что оставалось? Сделав вид, что ему тоже интересно, месье Жано стал наблюдать за происходящим. Надеясь, что блины и водка компенсируют его страдания на морозе. А замерз он крепко.
Между тем Корнеич тащил шест и про себя удивлялся: вроде набил сухим сеном, отчего же такая тяжесть? По настрою мадам Андреевой он понял, что после праздника его не ждет ничего хорошего.
Ну ничего, русскому мужику к затрещинам не привыкать. Он старался нести как можно ровнее, чтобы не уронить. Корнеич смотрел перед собой только на прорубь, надеясь, что силенок его хватит. Предстояло одолеть саженей двадцать[20], если не больше. Да еще спуск ко льду, который сам расчистил.
