– Неужели следил за мной? А как же страховое общество?
– Валерия рассказала ему, что вы встречаетесь у «Эйнем». Достаточно было проследить от кофейной… Он зашел во двор, заметил почти готовую куклу Масленицы, но еще не думал, что пригодится… Увидел, что вы у плиты. То есть к горлу не подобраться. Решил импровизировать: нанести удар поленом. Импровизация не удалась: ваша сковородка оказалась проворнее.
– Почему у него на лице нет следа? Я нарочно смотрела…
– Удар пришелся по шарфу, под шарфом – борода.
Синяк скрывают волосы. Сбреем и проверим.
Тетушка боялась дышать: ей показалось, что дело налаживается. Еще немного – и Агата опоздает на поезд.
– Как он оказался на Красной площади?
– Алабьев вошел в ресторан, Кирилл Макарович чуть задержался и вовремя заметил вас в зале. Приказал ему немедленно уходить… Алабьев побежал. Вы – за ним. А Кирилл Макарович за вами. Могли оказаться в любом месте… Ваше любопытство насытилось?
Агата встала. Ей хотелось рассказать, как было страшно, когда Кирилл Макарович прижал к дивану и прицелился трубкой, из которой торчала булавка.
Как она выдержала и не раскрылась раньше времени, чтобы факт нападения был доказан. Как она старалась поймать убийцу. Как хотела спасти Валерию от преступления, а Лидию Павловну от смерти. И вот как кончилось. Впрочем, какое это теперь имеет значение.
– Благодарю вас, теперь я знаю больше, чем хотела бы, – сказала она. – Примите мои извинения, что была слепа…
Агата Кристафоровна упрямилась и не желала выпускать ее из объятий, пришлось приложить усилия, чтобы освободиться.
– Уезжаю из Москвы вечерним поездом, – сказала Агата, поправляя сбившуюся шапочку. – Наверное, навсегда… Прощайте, господин Пушкин.
– Счастливой дороги, мадемуазель Керн, – ответил он.
И больше ничего.
Тетушка пошла провожать до двери.
Агата Кристафоровна вернулась с намерением разорвать любимого племянника на тысячу мелких племянников. Вместо этого опустилась рядом с ним за стол.
Пушкин, как замороженный, смотрел на рисунки в рамках.
– Вот что, мой милый, – сказала она, не найдя в сердце злости, а только горечь. – Чтоб ноги твоей не было в моем доме до тех пор, пока не приведешь мозги в порядок…
Агата Кристафоровна подошла к окну, чтобы разглядеть, как отъезжает пролетка.
Тьма московская февральская была густа и непроглядна. Ничего не разобрать на Тверском бульваре.
Ничего, ничего, скоро весна."
