— Тихо, девочка, тихо, — бормотал старик, поглаживая меня по руке и с тревогой заглядывая в глаза. — Поплачь, чтобы боль со слезами вышла, — уговаривал он меня, да только напрасно. Не было у меня слез. Закончились. Одна ярость в груди осталась. И неистовое желание отомстить.
— О-хо-хо, деточка, — шептал дан Скревец, и губы его жалко дрожали. — Кто ж знал, что все так выйдет? Да ты кушай пирог вот, с капустой, — подсовывал он мне тарелку. — А я чай поставлю…
Он поднялся и, шаркая, двинулся к печи, но я вскочила из-за стола и остановила его.
— Не хочешь? — понял старик. — Что ж, пойдем, покажу тебе комнату. Отдохнешь с дороги, выспишься, а там уже и решим, как дальше быть.
Он вывел меня в темный коридор, поднял повыше свечу и медленно двинулся к лестнице.
— Вот такая у нас теперь жизнь, Элиния. В Сходнице обитель закрыли и в Бореце, в Корицах последняя осталась, да и ту, говорят, скоро упразднят. Лютуют маги, хотят старую веру под корень извести, выслуживаются перед императором.
Дан Скревец поднимался по ступеням и рассказывал, какие перемены наш край захлестнули, а я слушала и понимала, что за те два года, что на чужбине провела, время не стояло на месте и то приморье, которое я помнила, осталось в прошлом.
— Ну вот, устраивайся, — открыв одну из дверей на втором этаже, сказал старик. — Тут когда-то Маленка, дочка моя, жила. Думаю, тебе здесь удобно будет.
Он посторонился, пропуская меня в небольшую, тесно заставленную мебелью комнатку, и вошел следом.
— Да, как жизнь-то летит, — вздохнул дан Скревец, зажигая стоящую на столе свечу.
— Кажется, только недавно по дому маленькие ножки бегали. Такая она у меня хохотушка неугомонная была, хозяйка за ней уследить не могла. А теперь уж солидная дана стала, своим домом управляет, муж, детишек пяток да подворье. Редко ко мне заглядывает.
Старик обвел комнату взглядом и кивнул каким-то своим мыслям.
— Обустраивайся, Элиния, — добавил он. — Ежели что понадобится — стучи, я тут рядом, за стенкой.
Я поклонилась, благодаря гончара, а тот посмотрел на меня грустным взглядом, покачал головой и вышел.
* * *Утро застало меня на ногах. Как ни пыталась я уснуть, ничего не вышло. Глаза сухие были, словно песком засыпанные, в груди комок стоял, будто спеклось там что-то, застыло ребристой глыбой, а в голове мысли зрели — темные, отчаянные. Не могла я смириться с тем, что Паницы больше нет. И смерть ее мученическую принять не могла. И так хотелось имперцам отомстить, уничтожить и их самих, и память о них.
