— Вот уж неожиданность, — пробормотал старик и коснулся моего лица скрюченными пальцами, провел ими по лбу, по щекам, словно не доверял собственным глазам и хотел убедиться, что это действительно я. — И совсем не изменилась. Повзрослела только.
Я знаками спросила, давно ли он с Паницей встречался.
Старик как-то странно посмотрел на меня и закашлялся. А потом молча взял за руку и потянул на кухню.
— Ты садись, — суетился он, усаживая меня за стол и доставая из буфета накрытую льняной салфеткой тарелку. — Голодная небось? Вот покушай, а я пока чай заварю.
Мята в этом году душистая, как никогда, уродилась, — не глядя на меня, говорил дан, продолжая кружить по кухне.
А у меня в душе что-то свербело, скреблось, неприятности чуяло. Не выдержав неизвестности, я ухватила дана Скревеца за руку и заставила посмотреть мне в глаза. Тот без сил опустился на стул и устало вздохнул.
— Нет больше Паницы, Элиния, — грустно сказал он, и я увидела, как из его чистых, похожих на детские глаз потекли слезы. — Погубили ее имперцы проклятые.
Дан Скревец всхлипнул и утер дрожащей рукой мокрые щеки, а у меня внутри будто заледенело все. Как же так? Не могла Паница умереть! И при чем тут имперцы?
Я требовательно посмотрела на дана.
— Давно они на обережников злобились, — пояснил тот, — ревновали, что люди за старую веру держатся и Панину за святую почитают, вот злоба их и нашла выход — подожгли они монастырь. Ночью с разных сторон одновременно магические огнива кинули. Сестры как раз в храме молились, когда все вокруг заполыхало.
Никому спастись не удалось. Паницу у статуи Создательницы потом нашли, коленопреклоненной. Не тронул ее огонь, как живая осталась, даже волосы не сгорели.
Я слушала старика и все сильнее стискивала кулаки. Ненавижу! Как же я ненавижу этих мерзких имперских ублюдков! Сколько зла от них, сколько боли! И никакой управы на этих выродков нет…
— Вот так вот, девочка. Ничего от обители не осталось, дотла выгорела. А остатки стены монастырской наместник велел с землей сровнять.
Сказал, что на этом месте новый храм построит, Аэсту посвященный, и научит нас, диких, общую веру исповедовать."
"Старик говорил, а у меня перед глазами проплывали родные лица сестер, воспитанниц, наставницы, и в сердце такая боль скапливалась, что хотелось кричать — громко, неистово, чтобы всю ее выплеснуть, до последней капли. Но я не могла. Сердце беззвучно рыдало, рвалось из груди, кровью захлебывалось, а с губ только сиплое дыхание срывалось.
