– Тогда можем ли мы попросить его дать показания? – спросил Марцелл.
Красс покачал головой:
– Нет, мы не смеем. Они просто убьют его, и мы останемся там, где мы сейчас, разве что лишимся нашего информатора.
– Мы можем поместить его в камеру и будем его охранять, – предложил Метелл Сципион.
– Ты предлагаешь тем самым закрыть ему рот? – спросил Цицерон. – Взять под охрану – это значит закрыть ему рот. Самое важное – сделать так, чтобы Катилина выдал себя.
На это Метелл сказал, хмурясь:
– А что, если главарь не Катилина?
– Вот именно, – сказал Метелл Сципион.
– Что я должен сделать, чтобы вы поняли наконец, что единственный, кто может быть вожаком, – это Катилина? – крикнул Цицерон и так хватил по своему драгоценному столу, что подставка из золота и слоновой кости задрожала. – Это Катилина! Это Катилина!
– Доказательства, Марк, – настаивал Красс, – тебе нужны доказательства.
– Так или иначе, у меня будут доказательства, – заверил Цицерон, – а тем временем мятеж в Этрурии нужно подавить. Я созову сенат завтра в четвертом часу.
– Хорошо, – сказал Красс, вставая. – Тогда я пойду домой и посплю.
– А ты что думаешь, Марк Красс? – спросил Цицерон, направляясь к двери. – Ты веришь, что за все в ответе Катилина?
– Очень может быть, но не обязательно, – был ответ.
– Ну не типично ли это? – воскликнула Теренция чуть погодя, сидя на кровати. – Он не хочет компрометировать себя перед Юпитером Всеблагим Всесильным.
– И многие в сенате не захотят, уверяю тебя, – вздохнул Цицерон. – Однако, моя дорогая, думаю, пора тебе разыскать Фульвию.
Уже много дней мы ничего от нее не слышали. – Он лег. – Погаси лампу, я попытаюсь уснуть.
Цицерон не думал, что сенат усомнится в том, что Катилина может тайно руководить назревающим вооруженным восстанием. Он ожидал скептицизма, но не явной оппозиции, когда же он прочел полученные письма, реакция была откровенно враждебной. Цицерон думал, что упоминание о Крассе заставит сенат издать senatus consultum de re publica defendenda – декрет о военном положении, но сенаторы не согласились со старшим консулом.
– Ты не должен был распечатывать письма до этого заседания, – резко сказал Катон. Его выбрали плебейским трибуном на следующий год, поэтому он имел право говорить.
– Но я распечатал их при безупречных свидетелях.
– Все равно, – сказал Катул. – Ты узурпировал прерогативу сената.
Все это время Катилина просто сидел. На его лице и в глазах поочередно отражались возмущение, спокойствие, невинность, недоумение, неверие.
