Если к сложившейся ситуации вообще можно применить слово «лучше».
Мужчина был чисто выбрит, его черные волосы уже не свисали на плечи грязными, сальными патлами, а были убраны в традиционный пучок на затылке. Правая рука была плотно примотана к телу, и держать палочки ему приходилось левой.
Наоми поклонилась и прошла к столу, устроившись подле Нарамаро-сана.
— Итадакимас, — произнес Кенджи-сама, неловко подцепив рис, кроме которого в их плошках не было ничего.
Рис не лез в горло, и Наоми пришлось сделать усилие, чтобы заставить себя прожевать первый комок.
За ним еще. И еще один.
Это оказалось не так сложно, как она думала.
По меньшей мере, она была занята хоть чем-то, и ей не приходилось неподвижно сидеть, смотря прямо перед собой, как Фухито-сан, который так и не притронулся к рису.
— Спасибо, что позаботилась о раненых, Наоми.
Это были единственные слова, что прозвучали на том ужине.
Ночью Наоми не спалось. Она лежала в спальне мужа на его футоне и сжимала в ладонях подаренный им же танто.
В голове звучал его голос, произносящий строчки из хокку. Она закрывала глаза — и видела Такеши. Кожа горела в тех местах, где ее касались его пальцы.
Труднее всего было смириться с неопределённостью. Наоми не знала, жив ли он, или уже нет. Больно ли ему. Где он.
Она никогда теперь не узнает.
Никогда не узнает и ничего не сможет с этим поделать.
Эта мысль вызывала у нее приступы бессильной, яростной злобы.
Ей не на чем было ее выместить, и в минуты отчаяния она лишь крепко стискивала зубы.
Каждое утро она, еще сонная, следила за сборами Такеши из-под опущенных ресниц. Следила, как он прохаживается по спальне, как неспешно надевает простую куртку и тренировочные штаны, как любовно гладит ножны катаны."
"Если он не тренировался — что случалось крайне редко, то несколько коротких утренних минут Наоми могла наслаждаться его теплом подле себя. Такеши никогда не отталкивал ее ночью и утром не сразу размыкал объятия, и она просыпалась, чувствуя тяжесть его ладони на пояснице или плече.
Такеши заботился о ней — как умел и считал нужным. Она пришла в его дом едва ли не голая, и он дал ей все, что сейчас у нее было.
Он позволял ей спорить, позволял высказываться. Да, он редко к ней прислушивался, но в родовом поместье отец наказывал ее и за одно лишнее слово. А от Такеши она не знала ни грубости, ни зла.
