— Шеф, аванти! Оторвёмся в астрал! — Она схватила Николаса за руку и потащила к танцплощадке. — Не то сейчас сдохну! Там гром, а я молния!
Успела глотнуть или нюхнуть какой-то дряни, догадался Фандорин. То ли экстази, то ли кокаина. А может, и «молнии» — кажется, есть такое зелье. Он знал по опыту, что сейчас вправлять Вале мозги — пустое занятие. И всё же не сдержался. Сердито сказал:
— Пойди, пойди, растрясись. А когда из тебя дурь выйдет, потолкуем всерьёз.
Но Вале сейчас всё было нипочём. Видимо, уже оторвавшись от земной поверхности, она крикнула бредовую фразу:
— Фитилёк-то прикрути, коптит!
И, пританцовывая, двинулась в направлении дансинга.
Ника остался один.
Тянул через соломинку слабоалкогольный коктейль «текила-санрайз», неспешно разглядывал беззаботных обитателей третьего тысячелетия христианской эры и размышлял о том, как изменились Москва и москвичи с тех пор, как он впервые приехал в этот город. Всего-то шесть лет прошло, а город не узнать. Вне всякого сомнения Москва — существо женского пола.
У неё ослаблено чувство времени, поэтому в отличие от городов-мужчин она равнодушна к прошлому и живёт исключительно настоящим. Вчерашние герои и вчерашние памятники для неё мало что значат — Москва без сожаления расстаётся с ними, у неё короткая память и несентиментальное сердце. Это у мужчины сердцебиение и слёзы умиления на глазах, когда он встречает возлюбленную прежних лет. Женщине, во всяком случае большинству из них, такая встреча неинтересна и даже неприятна, поскольку никак не связана с её нынешними проблемами и сегодняшней жизнью.
Вот и Москва точь-в-точь такая же, обижаться на неё за это бессмысленно. Как поётся в одной хорошей песне, она как вода, принимающая форму сосуда, в котором находится.
Когда Фандорин увидел её впервые, она была бедной замарашкой, жадной до пёстрых иностранных наклеек и завистливой на чужое богатство. Но с тех пор поправила материальное положение, обрела исконную дебелость и вернулась в своё природное амплуа. Больше всего Москва напоминала Николасу любимый чеховский типаж: красивую, но чуть перезрелую барыньку, немного циничную и пресыщенную, не слишком счастливую в любви, всё на свете перевидавшую, но всё ещё жадную до жизни.
Днём эта Аркадина-Раневская-Войницева хандрит, ходит в затрапезе, но к вечеру, как соберутся гости, припудрится, расфуфырится, нацепит бриллиантовое колье из огней, подвесит серьги из прожекторов и превратится в такую светскую львицу, что ослепнуть можно.
