В своё время он приобрёл этот неказистый автомобиль из неофитского патриотизма — хотел поддержать кампанию: «Покупаем отечественное!». Стоически сносил скверный нрав железного уродца, лечил его многочисленные хворобы, без конца заменял отваливающиеся ручки и зеркала, а главное — изо всех сил старался не завидовать жене, раскатывавшей на слоноподобном «лендровере». Бескомпромиссный Эраст именовал папино транспортное средство «пылесосом» и ездить на нём отказывался, зато сентиментальная Геля «четвёрку» жалела и ласково называла Мишкой, имея в виду стихотворение: «Уронили мишку на пол, оторвали мишке лапу, всё равно его не брошу, потому что он хороший».
Идя по тёмному переулку к горящему разноцветными огнями клубу, Фандорин вдруг испытал давно забытое волшебное чувство: предвкушение радости и праздника — как во времена студенческой юности, когда шёл с подружкой потанцевать или потереться локтями в тесной, насквозь прокуренной забегаловке. И пускай это было не Сохо, а Дмитровка, пускай рядом стучала каблучками не настоящая девушка, а не поддающееся ясной дефиниции существо, всё равно ощущение было такое, словно с плеч разом слетело двадцать лет, и походка от этого сделалась пружинящей, голова звонкой, а лёгкие наполнились веселящим газом.
«Фьюжн», оказывается, подразумевал полную терпимость и братство (а может быть, сестринство) всех сексуальных ориентаций. В клубе «Холестерин» приветствовали всех.
Для начала Валя устроила своему кавалеру небольшую экскурсию по залам.
— Здесь гоняют лайв, — орала она на ухо Николасу в тёмном, битком набитом зальчике, где выступала хард-рок-группа.
— Сегодня жуткий дренаж, просто анкруайаблъ. Это «Зачем?».
— Что «зачем»? — не понял Фандорин.
— Команда так называется: «Зачем?». Если полностью — «Зачем арапа своего младая любит Дездемона?» У них солист — блэк из Буркина-Фасо. Сейчас не видно, они все в чёрный цвет покрасились.
— Зачем?
— Да, ник дебильный, — кивнула Валя, в свою очередь не поняв вопроса. — Давайте жать на экзит, пока не стошнило.
В другой комнате, где перед сценой стояли ряды стульев, наоборот, горел яркий свет. Публика почти сплошь состояла из мужчин, а на подиуме у микрофона подбоченилась плечистая размалёванная мадам. При более внимательном рассмотрении мадам оказалась мужчиной в пышном женском платье и рыжем парике.
— Трансвести-шоу, — объяснила Валя, снисходительно разглядывая эту карикатуру на прекрасную половину человечества. — Лола, конферансье. Он кул.
