И может выйти так, что мы с тобой ещё хлебнём по полной от этих лозунгов, которые везде возле дорог стояли и стоят. «Убей немца!» «Воин, Красной армии, отомсти!» И прочие в том же духе. Людей накалили до крайности. Как останавливать будем? А останавливать придётся.
– Они уже мстят. Не зря сегодня раненые без нашивок и петлиц выходили. И эсэсовцы, и бобики.
– Ты за своими посматривай. В руках держи. Сегодня – «Отомсти!» А завтра из штаба армии или корпуса пришлют приказ по поводу принятия строгих и решительных мер против мародёрства и насилия в отношении местного женского населения.
Тебе, Сашка, ещё служить…
– Получил я письмо от Нелюбина, Андрей Ильич.
– Что же пишет Кондратий Герасимович?
– А что пишет. Он, сами знаете, человек прямой, откровенный. Пишет, что в деревнях сейчас потяжелей, чем на Днепре…
Из землянки вышел один из танкистов и обратился к Солодовникову:
– Товарищ капитан, вас к телефону.
– Кто?
– Из штаба батальона.
А Воронцов подумал: хорошо, что прервали их разговор. Слишком тяжёлым и безрадостным он складывался.
Вроде всё идёт хорошо, можно сказать, победно. Немецкую оборону прорвали на всю глубину, набрали пленных, трофеев. А на душе тяжело…
Когда на его НП остались одни телефонисты, Воронцов сел за стол, придвинул поближе коптилку, достал лист бумаги, очинил потоньше карандаш и вывел первые строки: «Здравствуй, моя ненаглядная…»
Окопная грязь и вонь словно исчезли, рассеялись перед ним, стоило только подумать о Зинаиде и детях, о сёстрах и родителях, оставленных за сотни вёрст, пройденных с боями.
Нежность в нём перемешивались с тоской по ним. Родные образы сменяли один другой, то возникали вдруг, то исчезали. Брат, отец, Пётр Фёдорович…
За один присест письмо Зинаиде он не одолел. Разволновался. Вышел в окоп. Нащупал в нише две гранаты Ф-1, сунул их в карманы и пошёл во второй взвод.
Прошёл по ходу сообщения шагов двадцать, свернул в отвод. За поворотом траншеи его встретил часовой:
– Стой! Кто идёт?
– Молодец, Лучников! Не спишь.
– Вы, товарищ старший лейтенант, меня совсем за человека не считаете!
– Извини, Лучников.
Не хотел тебя обидеть. Кто старое помянет…
– Вы к старшине?
– Да. Не спит?
– Не спит. Только что вернулся от пулемётчиков.
Лучников обиделся. А что обижаться? Не раз Воронцов заставал его на посту спящим. Но начали наступать, и отношение к войне у Лучникова изменилось. Приободрился. Наверное, почувствовал впереди трофеи. Таких в роте было немало. Воевали они не хуже других.
