Пойдём свой полк догонять.
– Где он теперь, полк…
– Ты подтяни своих пулемётчиков, чтобы на бруствере не курили. Сейчас шёл, так они «катюшей» шваркают… За километр видно.
И тут над накатником простучала редкая басовитая очередь «максима».
– Дежурный, – пояснил Численко. – Расчёт надёжный, хоть и молодые. Твои земляки, Александр Григорьевич. Службу исправно несут.
В ту ночь на белые пелены тумана смотрели не только старший лейтенант Воронцов и часовой Лучников. Не только они слушали, затаив дыхание, как лихо беспокоил тишину спящего луга одинокий коростель.
Слившись с деревьями, на опушке леса стоял человек в поношенной форме красноармейца и наблюдал за тем, как гаснет на западе багровое небо, оттеняя чёрную полоску дальнего леса. Человек думал о том, что, если идти и идти всё туда и туда и никуда не сворачивать, то рано или поздно придёшь в Августовские леса…
На другом конце луга, где-то возле деревни, слышались голоса. Это Советы всё ещё не снимали блокады, охватив Чернавичскую пущу со всех сторон.
Попытаться пройти где-нибудь между их заставами? Рискнуть в полной темноте, когда загустеет туман, проползти ужом мимо постов? Снять часового? Но – куда дальше?
На другом конце луга, где днём работал крупнокалиберный пулемёт, посвечивал папиросный уголёк. Какая хорошая цель для ночного снайпера, подумал человек и вскинул мосинскую винтовку кавалерийского образца с укороченным стволом. Немецкий автомат он зарыл в овраге вместе с камуфляжем цвета древесной лягушки.
Уголёк дальней папиросы на мгновение исчез, потом снова появился, и вскинувший кавалерийский карабин без труда поймал его в колечко намушника. Что стоит нажать на спуск и тут же уйти в чащу леса? Затаиться там в каком-нибудь тёмном овраге. До утра всё равно его никто не решится искать, преследовать. А выстрел – сто против одного – будет верным. Патрон уже в патроннике.
Нет, Георгий Алексеевич, сказал себе человек, твоя война уже окончена. Чужую судьбу ты, может, и решишь.
Пуля – друг верный, она не отвернёт. А вот свою долю…
«Чрез дымный луг, и хмурый лес, и угрожающее море бредёт с копьём наперевес моё чудовищное горе…»
Он опустил винтовку. Но не потому, что, рассудив, передумал стрелять. Выстрелить ему хотелось. В последний раз. Ах, как ему хотелось сжечь этот последний патрон, возможно, последний в своей жизни! Как хотелось выпустить эту пулю по назначению, в сторону врага. И не просто в сторону, а точно в цель.
