Перед собой танки гнали до взвода солдат в немецкой форме. Короткими очередями курсовых пулемётов они вначале отсекли их от опушки, потом сбили в кучу. Одна из машин, резко прибавив скорость, врезалась в толпу бегущих. Уцелевшие рассыпались по лугу. После этого началась охота за каждым. Курсовые пулемёты работали вдоль опушки. Никто не должен был уйти в лес живым…
Вечером, в сумерках, Воронцов обошёл взводы. Вернулся уже в темноте, подсвечивая себе в траншее трофейным фонариком.
На НП его ждала Веретеницына.
Днём солдаты отрыли просторную землянку и накрыли накатником, завалили еловыми лапками.
– Ну что, раненых отправила?
– Отправила, – ответила она. – Под конвоем.
Глаза её сияли. Она была благодарна ему, что он не позволил ей идти осматривать обоз и, возможно, уберёг от смерти. Но разговаривать об этом было нельзя.
– Я ещё пару фляжек принесла, – призналась она.
– Какая ты молодец! Спасибо тебе, Глаша, за службу, – засмеялся Воронцов. – И – милости прошу на новоселье.
Воронцов откинул плащ-палатку и пропустил санинструктора вперёд.
Посреди землянки за дощатым столом сидели офицеры. Комбат, двое танкистов, артиллеристы, командир кавалерийской сотни. Воронцов даже не успел запомнить их имён и фамилий. Все эти дни и ночи прошли в крайнем напряжении. И вот, кажется, с окружённой группировкой покончено.
После атаки танкистов лес обработали штурмовики, и через несколько часов на позиции Девятой роты вышли остатки окружённых. Несколько групп приняли на других участках, в том числе и на дороге.
Пленных разоружали и направляли в тыл, в деревню, где их принимали люди из Смерша.
– Заходи, Воронцов! – сказал капитан Солодовников. – Заходи, хозяином будешь!
Потом, когда выпили и закусили и вышли на свежий воздух, комбат спросил Воронцова:
– А ты что, с нею, со своим санинструктором, посты, что ль, ходишь проверять? То просил её забрать в тыл, то…
Воронцов засмеялся.
– Да нет, Андрей Ильич, я по-прежнему настаиваю на переводе старшины Веретеницыной в тыл. Хватит с неё.
С обязанностями санинструктора в роте вполне справляется ефрейтор Екименков.
– Ладно, сено-солома, подумаем. Вижу, бережёшь её.
– Можно сказать, и так. Но только потому, что – женщина. Мы тут, на передовой, теперь и сами справимся.
– А раньше не справлялись…
– Да выходит, что нет.
– Буду на тебя представление писать, – сказал вдруг комбат. – На капитана. На повышение. Хотя, честно скажу, расставаться мне с тобой не хочется. Закончишь войну комбатом.
