– Знаешь, он был столь уверен в своем даре, что не допускал и мысли, что однажды встретит человека, который устоит перед этим даром.
– Ты?
– Мне говорили, что в крови моей матушки была изрядная доля иной крови. Впрочем, как я понимаю, она у всех есть, только проявляется по-разному. Это даже интересно, искать таланты… но да, я не поверил ни слову. Чтобы он – и заботился о ком-то? Чтобы ему, прежде безразличному, вдруг появилось дело до тебя? И он был весьма настойчив. Он нашел поместье, которое якобы принадлежало дочери его старого друга… другого старого друга, с которым Словоплут давно уже вел торговые дела, тихо разоряя колонии.
И что по странному совпадению эту дочь тоже нарекли Катариной. И что родились вы в один год и были похожи друг на друга, если верить портретам, как две капли воды.
– Та женщина… в монастыре, кто она?"
"– Понятия не имею. Ее тоже он нашел. Я до поры лишь позволил ему начать игру, наблюдая. Правда, кое-кто решил, что своим неучастием я даю право принимать решения.
Но я рад, что ты не пострадала. А этот человек понесет заслуженное наказание.
Катарина кивнула.
– Я никому не позволю тебя обидеть.
Возможно. И лишь до тех пор, пока она будет представлять интерес. А потом? Что ее ждет? Ссылка на край мира? Или все-таки монастырь? Или несчастный случай из числа тех, которые порой происходят с людьми, что стали опасны?
– Благодарю, – она погладила бокал. – Все это… неожиданно. Но…
– Почему я вовсе позволил тебе уехать? – Джон переплел пальцы рук.
И улыбнулся. И стал похож на себя прежнего, застенчивого и даже робкого. Неизменно вежливого. Доброго. По-настоящему доброго. И неужели Катарина была настолько слепа, что не увидела за этой добротой чего-то иного, куда более опасного? А подозрения ее супруга? Они казались ей нелепыми, но выходит, что Генрих видел то, чего не видела она?
– Почему? – послушно задала она вопрос.
– Возможно, потому, чтобы ты убедилась, что не годишься для той жизни. Что мир куда более опасен, нежели тебе представляется, что он вовсе не таков, каким видишь ты в своих мечтах.
Не таков. Лучше. Много лучше.
Катарина ведь и мечтала-то с опаской, не о любви, но лишь о свободе. О мокрой траве. И о ручье, что несет свои воды, пробирается сквозь замшелые валуны. Об овсянках, что спрятались где-то в гуще ветвей, чтобы наполнить сад щебетом.
О диких яблонях. И плюще. О том, как льнет он к камню, поднимаясь выше и выше, к самому окну.
