А когда солнце почти утонуло в реке, а тьма поползла, ластясь диковинным зверем, он вспомнил-таки, каково это – дышать.
Идти. Бежать. По лугу, по тропе, разбивая ноги об острые камни. И быстрее, быстрее, до боли в груди, до слабости, что накатывала, но отступала. И травы хлестали влажную кожу, и лишь у подножия холма Кайден остановился, позволив себе отдышаться.
Жив. И стало быть, все хорошо… почти хорошо… осталось лишь добраться домой и завершить дело. Он сунул под мышку свою неудобную ношу и решительным шагом направился туда, где стоял старый особняк.
Во всяком случае, Кайден изрядно надеялся, что особняк еще стоит.
Добрался ближе к полуночи."
"Хмыкнул. А ничего не изменилось. Будто бы не изменилось. Все так же шумит над головой лес и холодными пиками уставилась в небо ограда. Вот человек в форме гвардейца прошел вдоль ограды. Он чужак. И от него пахнет вином, а еще страхом. Он знает, что случилось здесь, а потому насторожен, держится обеими руками за пищаль, вздрагивает при малейшем шорохе.
Кайден не удержался и бросил камушек в кусты. И рассмеялся беззвучно, глядя, как присел этот нелепый воин, хрипло вскрикнув:
– Стой, кто идет?
Никто.
Кайден отступил. Он обошел ставшее вновь чужим поместье и, лишь очутившись на территории собственного, отряхнулся. Присмотрелся к дому и, кивнув собственным мыслям, споро вскарабкался по плетям плюща.
Окно оставили незакрытым. И хорошо.
В комнате пахло хлебом. Губы сами собой растянулись в улыбке. Стало быть, ждали. И хлеб нашелся тут же, в корзинке, а еще кувшин с молоком.
И мед.
Кайден с урчанием впился в поджаристую корку. Он был голоден. Он и сам не понимал, до чего голоден был. И ел. И глотал, как когда-то прежде, не пережевывая. И запивал молоком, которое было холодным, но свежим… а главное, молока было много.
И меда. И хлеба. Почти счастье.
Когда отворилась дверь, Кайден спросил:
– Сколько времени прошло?
– Больше месяца, – ответил Дуглас. – Я рад, что ты жив.
– А я уж как рад… – Кайден перевернул кувшин и поймал языком последние капли.
– Я пришел, как смог.
– Понимаю, – Дуглас склонил голову. – Я должен отписать леди Гленстон. Она просила, чтобы, как только ты появишься, я написал.
– Она…
– Сказала, что ее внук слишком упрям, чтобы просто взять и героически погибнуть.
Хорошо. Бабушку волновать не хотелось.
– Катарина?
– Все сложно… леди Гленстон кое-что писала, но, как я понимаю, не все слова можно доверить бумаге.
– Она жива?
– Вполне.
