«Моя подруга Пруденс крепко спит в своей комнате, – отчеканила Генриетта. – Четыре часа назад она была жива и здорова».
Я слышала этот разговор из библиотеки и не могла не восхищаться ее хладнокровием. Труп женщины лежал наверху, а она безжалостно отчитывала полицейских за дерзость и недостойное поведение. Ее уверенность произвела впечатление. К тому же все знали о постигшем семью Брадшо тяжком горе. Я слышала по голосам полицейских, что они смущены; быть может, они даже отказались бы от своего намерения, но вперед выступила Эмма.
Она говорила так размеренно и спокойно, что ни одна живая душа не заподозрила бы в ней лгунью. «Я давно не получала весточки от Пруденс, а в последнем письме, отправленном неделю назад, она пишет, что ей грозит опасность, и прямо указывает на вас, миссис Брадшо. Позвольте нам убедиться, что с ней все в порядке».
Да, Генриетта встретила достойного противника!
«Пруденс! – звонко крикнула Генриетта. – Пруденс!»
Я, как ты понимаешь, не отвечала. Генриетта приказала Коллидж разбудить меня, однако горничная после выпитого хереса не могла понять, что от нее требуется.
Раздраженно оттолкнув ее, Генриетта приказала полицейским следовать за ней.
Я слышала их тяжелые шаги. Слышала, как хлопнула дверь в комнату – в мою комнату!
Воображение дорисовало картину: вот Генриетта подходит к моей постели, трогает за плечо укрытую фигуру, откидывает одеяло…
А затем раздался крик.
Мелани, я думала, ничто не может потрясти меня сильнее, чем вид мертвой женщины.
Однако этот жуткий вопль – как страшен он был, как невыносимо дик! Он оборвался – а следом за ним раздался смех. Сперва это было хихиканье, но постепенно оно набрало силу. Громче, громче, еще громче… И, наконец, безудержный визгливый хохот наполнил старый дом. Мелани, он был невыносим! Мне почудилось, будто длинные стебли нарисованных цветов на обоях изгибаются в безумном танце, а хрустальные подвески на люстре позвякивают в унисон с душераздирающим смехом обезумевшей женщины.
Волосы у меня встали дыбом.
Я зажала уши, но и сквозь ладони до меня доносился хохот Генриетты Брадшо. Она смеялась, когда ее уводили, и эхо ее голоса долго металось по опустевшему дому.
Много позже я осмелилась высказать Эмме, что поступок ее был все-таки чрезмерно жесток… И впервые увидела, как моя подруга рассердилась. «Жесток? – переспросила она, нахмурившись. – Генриетта Брадшо в минуту вспыльчивости убила свою родственницу, проломив череп несчастной Клер-Мари.
