Марина Ивановна, к примеру, не покидала гостиной и то и дело вставала с дивана и подходила к панорамному окну на террасе, прислушиваясь — не раздастся ли шум мотора.
Георгий Шипов скучал на ступеньках террасы в гордом одиночестве. Бультерьер Мандарин, облаяв через ограду прошмыгнувшего кота, подбежал к хозяину и вспрыгнул ему на колени. Шипов обнял собаку, гладил ее, тормошил, потом достал из кармана куртки резиновый мячик и подбросил высоко в воздух. Мандарин кинулся ловить. Рыча, грыз мяч, потом слюнявый и мокрый мяч снова подпихнул хозяину.
Тот снова бросил. Так они играли довольно долго, и впервые за эти дни лицо Шипова просветлело.
А в гостиной Майя Тихоновна и Петр Новлянский вели вполне светскую беседу, однако тоже все время чутко прислушивались к чему-то. И Кравченко оставалось только дивиться тому, о каких высоких материях способны были рассуждать эта толстуха-аккомпаниаторша и этот желторотый бизнесменчик с сачком. «Ну, он как-никак сын знаменитого дирижера, в такой семье вырос, наверняка с детства музыке учили, да, видно, не в коня корм.
А на то, чтобы вот так языком трепать — знаний хватает», — ревниво размышлял он, потому что для него предмет их беседы был подобен китайской грамоте.
А говорили они ни много ни мало как об отличиях итальянской оперы-серпа, серьезной от оперы-буфф — комической, творчестве Кристофа Виллибальда Глюка [2] и его оперной реформе, причем оживленно спорили, не сходясь в ее оценках. Майя Тихоновна долго распространялась о постановке «Париса и Елены», Новлянский с ледяной улыбкой подметил, что либретто, ""написанное несравненным Кальцабиджи [3], действительно выше всех похвал"".
Зверева отошла от окна и села на диван напротив них.
— Что же их так долго нет? Ведь их еще утром забрали.
Вадим, успокойте меня, ведь их.., не могут там оставить?
Ведь это противозаконно, вот так ни за что задерживать?"
"— Конечно, противозаконно. Никто этого сделать не посмеет, — угодливо поддакивал Кравченко: ему хотелось послушать рассуждения «яппи», неожиданно оказавшегося таким оперным знатоком.
«Как мы еще плохо вас знаем, — думал он. — А каждый тут замочек с большим секретом. Вот и Пит тоже. Серега его коммивояжером простым представил с чудаковатым хобби, наглецом, презирающим быдло. А ты.., ишь ты, и вправду „право имеешь“, как папаша Достоевский говаривал. С таких-то высот презирать можно: Глюк, Кальцабиджи, античная опера.., надо хоть в словарь заглянуть, кто такие, а то сидишь как с суконным рылом тут».
