Дарья Олеговна, собиравшаяся достать из шкафа кофту, обернулась и всплеснула руками:"
"– Ой, и впрямь, совсем у меня мозги отбило! Макар, я же тебя обедом не докормила, а уже уходить собралась. А все ты, Сережа, виноват – сбил меня своими словами с толку, прохиндей! Не пойду я с тобой сейчас, и не проси! Сам сходи, поговори с Вероникой, узнай, чем помочь можем. Давай тарелку-то, Макар, я тебе побольше голубцов положу.
Она вышла с тарелкой и загремела кастрюлями на кухне.
– Вы, господин Бабкин, мелкий манипулятор.
– Макар откинулся на спинку стула и с тоской посмотрел на огромную пустую тарелку, в которой на дне в крошечной лужице бурого бульона плавал кусочек свеклы. – Если я умру от обжорства, ты останешься без работы.
Бабкин ухмыльнулся без тени раскаяния.
– Не умрешь, в тебе глист сидит, – непочтительно бросил он и выскочил из дома, пока тетушка не придумала что-нибудь новое.
Калитка Егоровых была открыта. Из сада доносились детские голоса, в одном из которых Сергей узнал Костин.
Поколебавшись секунду, он поднялся по ступенькам и открыл дверь на веранду.
Маленькая худенькая Вероника сидела за столом спиной к нему, и плечи ее содрогались в рыданиях. Светлые волосы рассыпались по плечам некрасивыми, спутавшимися прядями. Маша наклонилась к ней в неуклюжей попытке обнять, и Сергей услышал окончание фразы – «…ничего не случится!».
Голос Маши звучал мягко, просительно.
– Вероника, милая, ну что же ты расклеилась! Я понимаю, Митю арестовали, и это кажется очень страшным.
Но ведь арест – на очень короткое время, пока все выясняется. Не плачь, пожалуйста!
Бабкин услышал, что голос у самой Маши задрожал, и понял, что сейчас и она расплачется. Видимо, поняла и Вероника, потому что плакать прекратила и подняла на Машу покрасневшие глаза.
– Машенька, неужели ты думаешь, что я из-за этого плачу? – тоскливо спросила она, и Маша растерянно промолчала в ответ. – Только из-за того, что Митю заподозрили…. Да нет же, все силы бы собрала, никогда детям слабости бы не показала!
– Тогда… почему же? – тихо спросила Маша.
Вероника помолчала, и Бабкин, не видя ее лица, был уверен, что по нему текут слезы. Она молчала, не в силах произнести то, чего так боялась и отчего плакала сама.
– Не договаривались мы выгораживать его, – наконец с безысходностью в голосе продолжила она. – Маша, ты понимаешь? Он ушел, принес фотоаппарат, а потом мы вернулись – а Юля мертвая. Убитая.
