Что? Интересно… Сам не понимаю, как снова начинаю злиться.
— Откуда ты знаешь?
— Видел пару раз.
— Она… одна плавает?
— Нет.
Чёрт, у меня планка падает. Представляю рядом с ней этих парней, с которыми она играла и которые… они реально имели на неё виды! Слышал, что они говорили! Таким только дай волю! Мне ли не знать. Я сам таким был!
— С кем?
— С ней ходят няни малыша, пару раз даже Тамерлан спускался к воде с сыном, вечером, когда нет жары.
— Тамерлан? — почему-то от ревности неожиданно печет в груди. А если брат…
Надя милая, нежная девушка, она часто играет с его сыном — я слышал это.
Что если Тамерлан… Нет, думать об этом нельзя.
Настроение плавать сразу пропадает.
— Давай вернемся, я устал.
— Хорошо.
Возвращаюсь в номер, как назло, слышу шаги в коридоре. Очень знакомые шаги. И аромат — она сейчас пахнет кремом для загара нежным как персик — она и меня им мазала, а я делал вид, что мне противно.
— Добрый вечер, Самад. Вы плавали?
— Да, немного.
— Здорово. А я вот собиралась, но…
— Поздно уже, Надя, завтра мы рано встаем, едем в горы, ты помнишь?
Мгновение паузы — она не ожидает, что я могу говорить с ней так спокойно и ласково.
— Да, я помню. Как раз собиралась в номер. Спать.
— Сладких снов, Воробушек.
— Спокойной ночи, Ильяс. Самад…
— Пока, Надюш…
Слышу, что она уходит.
— Надюшей ее не называй?
Он грохает внезапно, ржет на весь коридор!
— Что смешного?
— Ничего. Я все понял. Не буду.
Продолжает смеяться, понемногу успокаиваясь, завозит меня в номер, спрашивает, что еще нужно, а напоследок говорит:
— Ревность, болезнь пострашнее слепоты.
Спокойной ночи, Ильяс.
Ревность…
Да, я дико ревную Надю. Она моя сиделка! Только моя. Моя.
Глава 17.
Горы Троодос. Величественные, покрытые вековым сосновым лесом, необыкновенные. Только я их не вижу. Не могу сказать, что мне очень сильно хотелось бы видеть.
Я вообще не хочу ничего видеть.
С утра почему-то сердце не на месте, в груди все сжимается. Стараюсь не срываться на Наде, помня обещание, данное доктору. Все-таки я мужчина, я должен сдержать данное слово.
Воробушек сегодня какая-то притихшая. Даже моя мать интересуется у неё все ли хорошо.
Я молчу. Не могу сказать матери о том, что она, кажется, сошла с ума. Она заставляет Тама везти ее в православный монастырь.
Странно, что Тамерлан так легко согласился и принял эту ее выходку. Я против. Но разве меня кто-то слушает?"
"— Ильяс, не нужно так воспринимать все, — говорит мне Там еще в отеле, — матери это нужно, пойми.
