То есть делаю то, чего раньше избегал. И что, как я думал, мне не дано.
Чувствую близких мне людей. Чувствую их настроение. Радость. Покой. Счастье. Неуверенность. Злость. Раздражение.
И боль.
Главное, что я теперь очень хорошо чувствую. То, чего раньше я не понимал и не чувствовал вовсе.
Боль.
Боль Тамерлана горит во мне огнем.
Я не вижу его. И почти не слышу его дыхание.
Но его боль пульсирует во мне огненным цветком.
Мы летим обратно, домой в Москву. Опять тот же бизнес-джет, как я понимаю. Вежливые стюарды помогают загрузить меня на борт.
Я слышу, как суетятся мама и Воробушек. Им хочется поудобнее устроить меня.
Мама хлопочет вокруг Тамерлана. Я понимаю, что у него на руках ребенок, его сын — да, я уже смирился с тем, что все считают этого мальчика сыном Тама, наверное, и мне лучше так считать, но я все еще слишком хорошо помню взгляд его матери Мадины, когда его отец Шабкат выстрелил в Тамерлана.
— Там, сынок, отдай малыша няне.
— Я хочу сам побыть с ним.
— Тамерлан, ему лучше будет в люльке.
— Мама! — там никогда не повышает голос на мать. Но твердость его тона почти так же красноречива. — Мама, сядь, пожалуйста. Я сам могу разобраться в том, как быть с моим ребенком.
Надя сидит рядом со мной. Вздыхает нервно.
Я протягиваю ладонь, хочу дотронуться до нее.
Она переплетает свои пальцы с моими.
Почему-то я знаю, что в этот момент Тамерлан смотрит на нас. Я слышу его вздох, я чувствую его взгляд.
Его боль. Снова его боль.
Я прекрасно понимаю, что не имею права на счастье.
Я был к этому готов. Я целый год занимался самоуничтожением, пытался задвинуть свою жизнь в самый дальний угол.
Да я и не жил это время вовсе.
Я грыз себя, упивался своими страданиями. И всех остальных тоже заставлял страдать.
Я думал, что это мое наказание. Моя судьба. Я считал, что принял ее, что вот это вот всё, мной заслуженное, я буду терпеть, буду с этим жить. Я в заложниках у этой судьбы. И ничего не могу поделать. Не могу рассказать вам, что я теперь в другом месте, но найти меня можно по поиску.
И узнать судьбу Ильяса и всех героев тоже.
На самом деле, ничего я не принял. И злился.
И продолжаю злиться.
Особенно злюсь на то, что позволил себе помечтать о счастье с Воробушком.
Идиот.
И что теперь делать с ней?
Она сидит рядом, кожей ощущаю ее напряжение. Постепенно расслабляется, видимо, ее клонит в сон. Да, ночью я почти не дал ей уснуть. Сводит все от воспоминаний, как было сладко, томно, остро…
Ее голова опускается на мое плечо.
