Утром я попрошу Самада отвезти меня к номеру брата, зайду к нему, скажу, что… что мне хочется еще немного побыть тут. Что я чувствую себя тут лучше и вообще, может мне есть смысл обратиться к местным медикам, вдруг они как-то смогут мне помочь?
Я знаю, брат не отказал бы мне.
Маме тоже можно остаться тут. Надя рассказывает, что по утрам моя мама ходит гулять с Сыном Тама и няней. Говорит, что мама посвежела, похорошела даже, признавалась ей, что чувствует себя лучше.
Мама заходила ко мне, спрашивала у Нади — как я, и мне кажется, поняла, что мы теперь не просто пациент и сиделка.
Правда, у меня она ничего не стала спрашивать. Да и у Воробушка тоже.
Не знаю, нравится ли маме то, что я теперь не одинок, и что моей девушкой стала именно Надежда. Я помню тогда, еще в той, прошлой нашей, счастливой семейной жизни мама любила повторять, что сначала женит Тамерлана, а потом и мне найдет самую красивую и покладистую невесту. На что я всегда отвечал, что лучше останусь холостым, чем доверю моей маме выбор.
На самом деле тогда я, скорее, шутил. Мама была для меня авторитетом, я просто не думал о женитьбе, вот и все. Хотел погулять подольше. Погулял…
Потом Тамерлана женили, не без моей помощи. Что из этого вышло — все знают.
Вышло, что Там несчастен, растит чужого сына, а теперь еще, оказывается, у него есть родная дочь, но он никогда не сможет быть рядом.
Брат пока ничего не сообщил матери об этом, и я тоже не буду говорить.
Вспоминаю о том, как рассказывал мне Тамерлан о дочери Светлячка, и…
Моя мечта остаться на Кипре рассыпается, как карточный домик.
Я не могу просить у брата разрешения остаться тут.
Потому что сам Тамерлан не может остаться.
Я знаю, он не останется. Это точно.
И мы должны уехать.
И вообще…
Имею ли я право на моего Воробушка, если его Светлячок…
Усмехаюсь горько.
Воробушек, Светлячок… Почему мы с братом именно так называем наших любимых? Не по имени. Придумываем такие забавные прозвища. Впрочем, Воробушка не я придумал.
Это Надя сама сказала, что она Воробушек.
Я помню, что в тот момент был дико зол. Не на неё. На весь мир. Вообще. Не мог остановить ярость, сжигающую меня.
Это огонь с моего горящего тела смогли сбить довольно быстро, и серьезных ожогов у меня не так много осталось.
А вот потушить гнев, злость, бессилие, ярость — не могли. Долго.
Никто не мог.
Даже Там, брат, который все-таки выжил, хотя я думал — не выкарабкается.
