– Как думаешь, – хрипловато спросила я, – меня тоже уволили из конторы?
– Угу, – отозвался Ветров. – Я выяснял. Тебя вышвырнули на следующий день после циркового представления со Стрижом и банкой драконьей крови.
– Вот ведь какое цао! – цыкнула я гоблинское ругательство.
– Если тебе станет от этого легче, то фигуристую барышню и очкарика тоже выперли.
– Ждану и Здышко? Их-то за что?
Глупо, конечно, валяться посреди музейного холла рядом с орущим дурниной свихнувшимся магом и обсуждать бывших коллег, но хотелось подумать о чем-то другом, только не о выживании.
– Я бы вас тоже уволил, – со смешком заверил Ветров. – Вы же расколотили банку с драконьей кровью!
С правдой не поспоришь.
– Я хочу сделать татуировку, – заявила я.
Он долго не отвечал, а потом открыл рот, чтобы просто сказать:
– Нет.
– И вступить в орден.
– Даже не думай. Родишь мне четырех детей и будешь сидеть дома.
– Никогда не хотела четырех детей. Двух, не больше."
"– Не обсуждается.
– Я все равно вступлю в орден.
– Хочешь превратить меня в буйного неврастеника? – простонал Ратмир.
– Эй, Ветров, Истомина! – Над нами склонился Богдан, лицо у него было в синяках и ссадинах. – Вы чего разлеглись, голубки недобитые?
– Отвали, – безразлично отозвался Ратмир.
– Цао, Истомин, – поддакнула я.
– Чего ты сказала?! – взвился тот и, клянусь, совершенно не по-братски слегка пнул меня ботинком под ребра. – На старшего брата – гоблинским матом?! У тебя вообще борзометр сломался, что ли? На ковер к Венцеславу оба и немедленно!
– Это еще за что?! – возмутилась я, приподнявшись на локтях.
В холле велись лихорадочные работы. Зеленоватыми лучами ограничителей перекрыли вход. Оставшихся посетителей люди ордена и стражи порядка форменно держали в заложниках. Любители древностей захлебывались возмущением, ругались и отчаянно хотели сбежать из музея.
– За скандал в лавке травника и использование боевого тумана! – рявкнул брат, покрасневший от возмущения.
– Тебе сейчас покажут «цао», умница! Давайте, поднимайтесь, герои! Блин…
Эпилог
Лето пришло незаметно. В воздухе летал похожий на снег тополиный пух, от булыжных мостовых даже после захода солнца сочилось тепло. Ветих замирал в предчувствии грозы, но небо каждое утро поражало глубокой синевой, и ничто не мешало горячему светилу щедро лить лучи на башни и площади города.
Спальные холмы медленно погружались в дрему.
