Постепенно Мадикен узнаёт, что всё это значит.
— Приспело время снова платить по займу, — объясняет Аббэ.
Ага, теперь Мадикен ясно, в чём дело. Оказывается, дядюшка Нильссон давно ещё, когда покупал Люгнет, занял деньги у фабриканта Линда и теперь каждый год выплачивает ему в счёт долга по двести крон.
— Но ты ведь знаешь папашу, — говорит Аббэ."
"И вот теперь Линд взял да и заявил, что придёт как раз сегодня вечером за своими двумястами кронами. Если же он их не получит, то устроит «взыскание судебным порядком и опись имущества».
О таком ужасе Мадикен никогда прежде не слышала. А. поскольку у дядюшки Нильссона нет двухсот крон, то, значит, вместо денег могут забрать его комод. Не удивительно, что он так сердится! Ведь комод — самое дорогое, что у него есть, да это и единственная изящная вещь из всей домашней меблировки. Когда-то комодом владела прапрабабушка Аббэ, та, которая оставила рецепт кренделей.
— Пеняй на себя, — говорит тётушка Нильссон — Мы могли бы и не быть такой жуткой голытьбой, если бы ты не разбазаривал каждый наш грош вместе с теми лоботрясами из «Весёлой Чарки».
«Весёлая Чарка» — это маленький шумливый кабачок, куда дядюшка Нильссон частенько захаживает выпить, услышала однажды Мадикен от Линус-Иды.
Но лучше бы тётушка Нильссон не говорила таких слов. Потому что если дядюшка Нильссон и был сердит раньше, то всё же его прежний гнев — пустяк по сравнению с тем, что происходит с ним. сейчас.
— И зачем только я женился на таком Злодиолусе? — вопит он, ударяя себя по лбу.
Тётушка Нильссон сидит на диванчике в кухне и читает газету, а дядюшка Нильссон смотрит на жену так, словно перед ним по меньшей мере змея.
— Неужели и впрямь не нашлось болвана, который захотел бы жениться на тебе до того, как ты притащилась сюда и выскочила за меня замуж? — удивляется он.
— Да нет, был один, — спокойно отвечает тётушка Нильссон.
Дядюшка Нильссон прямо дрожит от гнева.
— Почему же ты тогда не вышла за него?
Тётушка Нильссон смеётся:
— Именно это я и сделала!
Она имеет в виду, что дядюшка Нильссон как раз и оказался тем самым болваном, а такое слышать он не желает.
— Никто не смеет называть меня болваном в моём собственном доме! — рычит он.
И начинает натягивать на себя пальто и шляпу, собираясь уходить. Хорошо, что он уходит, думает Мадикен, потому что ей так страшно, когда люди ссорятся.
— Ты куда? — спрашивает тётушка Нильссон мужа.
Нет, вы только подумайте, она ещё осмеливается спрашивать!
Дядюшка Нильссон строго смотрит на неё.
