То выгляжу влюблённой и зову его, то прогоняю, становясь полной сукой и фурией. И я не могу перестать видеть перед собой те фотографии. С Инной, где они оба голые. Эти снимки выжигают моё нутро, делая сумасшедшей.
— Я же говорил, что убью, если он прикоснется к тебе. — Взгляд Алекса лишь цепляет меня краем, мажет тенью, но мне достаточно, чтобы внутри всё взорвалось.
Это мне вместо: «Как ты себя чувствуешь, дорогая?»
Он даже смотреть на меня не хочет. А ведь я едва осталась жива.
— Что вы такое говорите? — возмущается нормальная Ксюша.
— Её силой держали в плену. Она получила тяжёлую форму пневмонии. Она чуть не умерла. Какая сейчас разница? Как вы можете…
— Он тебя трахал или нет? В том доме, где вы столько времени провели наедине? Лена, ответь мне сейчас же!
Алекс мудак и всегда им был, у него заблудшая конченая душа, и он не обращает внимания на милую, добрую Ксюшу. Ему насрать на санитарку, которая, услышав жёсткий тон, жмётся к стенке.
Глазунов смотрит зло и, цинично вздернув подбородок, продолжает допрос:
— Ты не имела права даже смотреть на других мужчин, Лена! Я бы на твоем месте перегрыз себе вены, но не дал бы ему к себе прикоснуться.
Но ты не такая, верно? Ты же у нас актриса, умеешь притворяться, не так ли? Ты в тех ресторанах, где я видел вас вместе, сосалась с ним в губы ради какой-то мифической справедливости. Чтобы спасти незнакомых тебе проституток, ты сидела у него на коленях. Так что я повторяю свой вопрос: он трахал тебя?! Ты позволила? Может, тебе и не понравилось, но ты перетерпела, не так ли, Лена?! — С силой сжимает подлокотники Алекс.
У меня нет слов! У меня просто, твою мать, нет ни единого слова для этого подонка! И если я выберусь отсюда, то — обещаю самой себе — уничтожу в себе чувства к нему.
— Больной, — отворачиваю голову к стенке, уткнув взгляд в расщелину на плитке.
И сейчас внутренняя боль даёт мне власть: я хочу удавить его, убить. Как же сильно я его ждала, теперь с такой же ненавистью мечтаю стереть в порошок. Но он обходит кровать, заставляя меня смотреть на себя.
Закатав рукава рубашки, скрещивает сильные мускулистые загорелые руки на груди. В его взгляде беснуется настоящая тьма.
А кто говорил, что любить волка-одиночку легко? Кто обещал, что у нас с ним будет «долго и счастливо»? Бельский же предупреждал.
Безумная сволочь, вот он кто. Я понимаю, что он ревнует.
Он ревнует меня к Попову и всем остальным, а я как ненормальная даже в таком, едва живом состоянии ревную его. Но это вряд ли что-то изменит.
