Мне так плохо физически, что в глубине души я мечтаю умереть. Очень холодно. Слабость и полнейшее изнеможение.
Однако спустя какое-то время возле меня начинают ползать чьи-то тени. Голоса слышатся где-то далеко-далеко, и даже кажется, будто начались новые галлюцинации. Я уже ни во что не верю. Вроде бы шум — наверное, стрельба, запах гари, потом меня куда-то несут. Хотя, может, это и неправда. Видения и снова вранье. Нет, пусть лучше всё будет нечётким и размазанным, чем пережить разочарование по новой.
Но туман рассеивается, комната становится светлой, а под спиной оказывается мягкий матрас.
Пахнет спиртом и чем-то таким отвратительно стерильным, что присуще только медицинским учреждениям. Понятия не имею, как я сюда попала. И если это уже «тот свет», то пусть лучше он, чем сырой поповский подвал."
"Разлепив глаза, я впервые за долгое время ощущаю сладкое, ни с чем не сравнимое тепло. Наконец-то мне нехолодно, хорошо и не надо колотиться и дрожать. Над головой пиликают датчики, к рукам идут провода и трубки.
Озноба нет. Есть только улыбающаяся Ксю, сжимающая мою руку и… Алекс. Даже не верится.
Он сидит в углу комнаты и, опершись на свои колени, смотрит прямо на меня. Исподлобья. Тёмными, полными ярости глазами. Я пугаюсь, понимая, что не стоит ждать чего-то хорошего. Мы никогда не были обычной парой. У нас не может быть, как у всех.
И вот сейчас я чётко осознаю, что в подвале точно были галюны. А здесь, в больничной палате, — реальность. Потому что я не испытываю радости от его появления.
Я всё понимаю и помню фотографии с Инной. В меня моментом впивается ревность. Неконтролируемая, злая, разбавленная болью. Все переносят стресс по-разному. Все любят, как умеют. И если тебе достался редкий брильянт, будь готова, что за него придётся отдать абсолютно всё.
Алекс здесь, но он был с ней. С Инной. И в том идиотском, температурном, розовом бреду я об этом не помнила. А сейчас вижу как наяву.
— Мы живы, милая, — говорит Ксю. — Антон и его ребята организовали штурм, представляешь, они выбили дверь, когда ты уже почти не дышала.
— Я думала, тебе конец.
Ксюня хорошая, она добрая, милая, нежная, а я стерва. В этом Глазунов прав. На таких, как она, женятся, им пишут стихи и делают детей. Целуют большой живот и носят на руках. А я притворяюсь подстилкой босса мафии и плюю первому встречному в лицо, опускаю ему на голову вазу, отвешиваю пощёчины. Я невыносимая. Мы оба такие. Ненормальные. Я играю как могу, чтобы спрятать истинные чувства.
