– Он в Милуоки, – отвечает Мэтью, – но я не в курсе, чем он занимается.
– Вкалывает в какой-то конторе, вроде неплохо устроился, – объявляет Кара.
Она прижимает к себе урну, которую забрала у Шоны.
– А я считал, что он присоединится к повстанцам в Округе, – удивляется Зик.
– Он сейчас абсолютно другой, – пожимает плечами Кара.
В Округе продолжают жить те из «ГП», которые полагают, что новая война – это единственный способ добиться желаемых изменений. Я же склоняюсь к мысли, что всего можно достичь и без насилия, – в моей жизни его было предостаточно.
Следы его остались не в виде шрамов на коже, но в воспоминаниях, которые внезапно всплывают в моей голове. Кулак моего отца, направленный в мою челюсть. Я, хватающий пистолет, чтобы застрелить Эрика. Тела мертвых альтруистов, валяющиеся на дороге.
Мы шагаем по улице к тросу зип-лайна. Фракции исчезли, но эта часть города до сих пор носит отпечаток пребывания лихачей. Их можно узнать по пирсингу и татуировкам, но не по цветам одежды, которые, впрочем, иногда бывают излишне яркими.
Кое-кто рассеянно бродит по тротуарам, но многие – на работе. В Чикаго все занимаются тем делом, которое им подходит.
Наконец, впереди показывается конус Хэнкок-билдинг, пронзающий небо. Его черные балки будто гонятся друг за другом до самой крыши, то пересекаясь, то сплетаясь воедино.
Мы переступаем порог и оказываемся в вестибюле с его блестящими, полированными полами и стенами, покрытыми граффити. Нынешние жильцы дома оставили их как своего рода реликвию. Это место лихачей, потому что именно они полюбили здание за его высоту и еще, как подозреваю я, за его непохожесть.
Лихачам понравилось заполнять шумом тихие и пустые этажи.
Зик тычет указательным пальцем в кнопку лифта. Нам нужен 99-й. Пока лифт поднимается, я закрываю глаза. Я почти вижу темную пропасть под ногами, лишь тонкий пол отделяет меня от падения. Лифт вздрагивает, затем его двери открываются.
– Спокойно. Мы делали это тысячу раз, – усмехается Зик.
Я киваю. Сквозь щели в потолке внутрь врывается воздух, и видна яркая синева неба.
Я плетусь за остальными к лестнице, не в силах заставить свои одеревеневшие ноги двигаться хоть немного быстрее. Нащупываю ступени и сосредоточиваюсь. Надо мной неловко карабкается Шона."
"Однажды, когда Тори набивала мне татуировку на спине, я спросил у нее, не считает ли она, что мы – последние оставшиеся люди на Земле. «Возможно», – буркнула она. Но здесь, на крыше, действительно ощущаешь себя единственным живым существом.
