Влажный запах разложения, не отталкивающий, а успокаивающий. Голод. Постоянный, как тень.
Я — маленький, невидимый, спрятанный в трещинах камня, жду. Жду, пока мир вокруг не замрёт, пока не станет безопасно выйти к телу, тёплому или уже холодному, и рвать, глотать, жить ещё немного.
Время теряло форму. Голод — насыщение — тьма укрытия. И снова голод.
С каждым разом я становился тяжелее, сильнее. Уверенность медленно вытесняла страх. Я больше не ждал — я шёл.
И всё же где-то внутри, глубже силы, оставалось что-то вроде… тени.
Она была запахом. Звуком. Вибрацией в воздухе, приходящей издалека. Разлом.
А потом она стала ближе. И ближе. Пока не наполнила весь мир. И я побежал. Не потому, что был голоден, а потому что внутри распахнулась та же бездонная пустота, что в первые дни жизни.
Я бежал, но она шла за мной.
…Вспышка — и всё исчезло.
Я распахнул глаза, тяжело втянул воздух. Сердце било в висках. Предмет всё ещё лежал в ладони. Это было ядро. Ядро того самого монстра.
И вместе с его страхом во мне всё ещё звучала тихая дрожь от Разлома.
Я моргнул — и понял, что на меня смотрят. Все. Но я не мог сразу объяснить, что со мной произошло. Картины, запахи, чувство чужой жизни — всё это ещё крутилось внутри, как сон, из которого проснулся, но не уверен, что до конца.
Интерлюдия
Максим
Утром всё началось с одной фразы.
Яков, как всегда, стоял безупречно прямой, с тем спокойствием, за которым никогда не угадаешь, думает ли он о политике или о том, что приготовить на ужин. Он протянул мне небольшой мешочек.
"
"— Возьмите с собой ядро монстра. Когда поймёте, что всё подходит к финалу, вложите его в руку господина. Остальное… вы сами поймёте.
Я не стал задавать вопросов. С Яковым это бесполезно — если сказал «поймёте», значит, пойму.
…Понял я только сейчас.
Мы стояли в толпе, когда эти двое на помосте уже разогрелись до пафоса. Я увидел, как господин слегка сжал кулак — знак, что терпение на исходе. Именно тогда я шагнул ближе и незаметно вложил в его ладонь предмет из мешочка.
Холодное, гладкое, почти живое на ощупь ядро.
Он машинально принял его, даже не взглянув. А через пару секунд…
Сначала его чуть повело, словно от удара, но он удержался. А потом я увидел то, что, казалось бы, невозможно увидеть.
От него во все стороны начали расходиться нити. Тёмные, глубокие, словно сотканные из густой тени, они тянулись прочь, переплетались, извивались, как живые. Струны Эхо.
Я знал о них. Все люди знают. Но никто — никто — не видит их в таком виде.
