В толпе послышался одобрительный гул, журналисты закивали, кто-то уже записывал формулировки. Слово «щедрый» явно было услышано и отложилось в их блокнотах.
Я же стоял в стороне и смотрел на них, понимая, что всё это — театральная постановка. И что за их «честностью» и «заботой» скрывается куда более хищный расчёт, о котором они, разумеется, не скажут ни слова перед камерами.
Граф чуть отстранился от микрофона, будто обдумывал что-то, затем медленно вернул взгляд к журналистам и сдержанно улыбнулся.
— Впрочем… — он сделал короткую паузу, — зачем нам вообще мелочиться цифрами?
Толпа притихла.
Даже те, кто записывал, подняли глаза.
— Я только что подумал… У меня в Москве есть квартира. — Он говорил неторопливо, смакуя каждое слово, будто описывал сокровище. — Хорошее место, почти центр, рядом метро, транспорт. И участок при ней — около пяти соток, ухоженный, с садом.
Он слегка развёл руки, словно предлагая залу самим оценить масштаб жеста.
— Думаю, это куда достойнее, чем тянуть выплату годами. Барон Мечев сможет обосноваться в столице и вести жизнь, как подобает человеку его положения.
Барон Румянцев сдержанно кивнул, подтверждая услышанное, а граф закончил мягким, но отчётливо поставленным тоном:
— Мы будем с интересом ждать ответа барона на это… щедрое предложение.
В толпе пронёсся одобрительный ропот, кто-то даже зааплодировал, журналисты поспешили зафиксировать каждое слово. Для людей, не знающих их истинных замыслов, это выглядело как безупречный жест великодушия: отдать вместо денег московскую квартиру с участком.
Но я-то знал цену.
Если смотреть по рынку и по бумагам, что я успел пролистать, такой завод в его нынешнем состоянии стоит… ну, триста, может, четыреста пятьдесят тысяч. А квартира в Москве, в шаге от центра, да ещё с пятью сотками земли? Это семьсот, восемьсот, а то и миллион. Такие варианты уходят с рынка на аукционах, за них дерутся.
И чем больше я прикидывал, тем сильнее свербила мысль: слишком уж щедрый подарок, чтобы быть просто жестом. Слишком красиво обёрнуто, чтобы не скрывать яда внутри.
Металлический холод коснулся ладони — что-то круглое, тяжёлое. Я машинально сжал предмет и позволил Эхо скользнуть внутрь. Ошибка.
Звуки, лица, даже собственное тело растворились, будто их никогда не было. Я оказался в тьме, вязкой и бездонной, где нет ни верха, ни низа.
И в этой тьме я чувствовал, но не глазами, а чем-то иным, чужим.
Сначала — липкий страх, тихий, почти привычный, вплетённый в каждое движение.
