В автомобильном салоне.
— Мы с мужем давно хотим поменять старый ниссан. Присматривали новую машину. Увидели там твоего мужа с этой фифой. Попой она перед ним крутила, то раком загнется, капот открывая, то сиськи вот так зажмет… — цокает языком подруга. — Мне кажется, он меня даже не заметил. Еще бы! Взгляда от пятой точки этой шмары не отрывал, уехали вместе.
***
Я хорошо разглядела ее.
И когда эта стерва переступила порог дома, сразу поняла, что это — она.
Курве хватило наглости приехать в дом с трауром.
Одетая с иголочки. Черное платье не как знак траура, а вызов всей этой жизни — глубокое декольте, широкий алый ремень, подчеркивающий узкую талию. На голове — черная шляпка с тонкой вуалью и вызывающе красная подошва лаковых туфель.
Я как-то хотела такие. Муж остановил, сказав:
— Оль, ты чего? Ну, какие тебе лабутены? Ты едва ходить начала нормально, ногу не волочишь за собой после растяжения. Еще раз навернуться хочешь? У тебя и не было таких никогда! Не глупи, мы тебе сейчас сумочку выберем.
Как ты любишь, размером побольше…
— Совсем охренел?
— Не шипи, гадюка. Я сейчас безразличен к яду. Понимаешь?
Голос Глеба сухой и холодный. От него веет, как от морозильника, и глаза такие же — пустые и мертвые. Умер отец, но именно у моего мужа — глаза мертвеца.
— Понимаю одно. Как только… похороним… папу, так сразу ты соберешь вещи и уедешь. Ты меня понял?
Мой голос дрожит от гнева.
Глаза болят — в них так сухо, словно там песок, красный песок, и я плачу этим сухим песком, но никто не видит этого.
Я только и слышу со всех сторон: «Оленька, ты так хорошо держишься!»
— Угрожаешь?
— Озвучиваю порядок действий.
— И что, даже пощечину мне не влепишь? Не закатишь скандал? Только шипишь и шипишь из угла. Как змея. Как… — делает паузу. — Как рыбина холодная!
— То есть, ты хочешь от меня скандал?!
— Да хоть чего-то, Оль. В тебе жизни нет. Огня.
Страсти.
Сказав это, смотрит с неким вызовом. Я отступаю. Не стану превращать похороны любимого свекра в балаган и цирк с клоунами.
Во имя его светлой памяти, не стану.
Мы должны проводить его в последний путь достойно.
Без грязи.
Он бы этого не хотел. И пристыдил бы Глеба, он всегда его стыдил и журил деликатно, когда его сын-хулиган снова влипал в неприятности.
Мне казалось, нет отца в мире лучше, чем он, Алексей Дмитриевич.
