Терпеть это не стану, завтра же…
Задыхаюсь!
Плевать на приличия, хватит вытирать об меня ноги напоказ!
В висках стучит: я завтра же на развод подам. И с квартиры съеду.
Порога не переступлю, пока нас не разведут и не разделят имущество, как полагается.
Ноги моей не будет там, где он со своей шлюхой миловался!
— Оль, ты держись. Все пройдет, — стискивает мою ладонь мама.
У меня такое чувство будто я хороню не только свекра, но несколько лет своей жизни хороню.
Наконец, толпа схлынула. В сторону.
Не в последнюю очередь от слов Глеба, который настойчивым, громким голосом требует, чтобы отошли, дышать нечем.
О, как он о своей красотке печется!
Просто коршуном над лялечкой вьется.
Во мне закипают отнюдь не безобидные чувства, появляется бессильная злость, которая трансформируется в ярость по отношению к мужчине, который так беспечно обошелся с моим сердцем и любовью. Просто швырнул его в грязь и хорошенько потоптался подошвами своих сапог.
— Глеб… — доносится слабый стон.
Маша подает голос, подниматься не спешит.
Предпринимает попытку, но почти сразу же падает, обратно на руки Глеба, цепляется за его широкие плечи.
— Ох, мне плохо стало… Это все из-за…
Голос Маши крепнет.
Одна ее рука ползет ниже, с груди на живот.
Мои глаза округляются до боли, когда замечают, когда ее пальцы касаются живота.
Догадка пронзает насквозь: эта шлюха еще и беременна?!
Решила довести спектакль до конца и сообщить прилюдно?
Но Глеб обрывает:
— Тесное платье и куртка у тебя, Мария. Плохо стало из-за похорон.
Он же был другом твоего отца. Уже полегче стало, поднимайся.
Глеб держится рядом с ней и сжимает за запястье. Я вижу, как его пальцы впиваются в ее кисть. Он отводит Марию в сторону, шепнув ей что-то. Она встревоженно вскидывает голову, как будто полна возмущения, но натыкается на ледяной взгляд Глеба и тушуется, больше не предпринимает попыток сказать хоть слово.
Я отворачиваюсь. Не имеет значения, что у них там происходит, потому что я для себя все решила.
***
Сегодня ветрено, работяги стараются закончить быстрее, потому что весной ветер кусает больнее, чем всегда.
Сразу после кладбища отправляемся в кафе, которое сняли для поминок.
— Оля… — слышу голос мужа. — Оля!
Он зовет меня. Ах, вспомнил, что ли?
Я топчусь на месте и подталкиваю детей в сторону автобуса.
— Оль, ты чего? — удивляется мама, но следует за мной.
Заходим последними, автобус трогается с места. Нам уступают место, снова выслушиваю соболезнования, киваю всем, благодарю.
