– Я всегда так и думал.
И это было правдой. Он всегда воспринимал меня именно так, задолго до того, как узнал наверняка.
Я спросила, чем он занимается после окончания колледжа. Наступило напряженное молчание.
– Все пошло не так, как я планировал.
Чарльз так и не окончил колледж. Он ушел с начального курса, когда у него родился сын. Жена болела, и приходилось оплачивать массу медицинских счетов. Чарльз стал перегонять нефтевозы в Вайоминг.
– Я собирался поработать всего несколько месяцев, – сказал он. – Но уже прошел год.
Я рассказала ему о Шоне, о том, как потеряла его, а теперь теряю остальную семью. Он слушал молча, потом вздохнул и спросил:
– Ты никогда не думала, что тебе стоит их отпустить?
Об этом я не думала никогда, ни разу.
– Это не навсегда, – сказала я. – Я могу это исправить.
– Забавно, ты так изменилась, но говоришь точно так же, как в семнадцать лет, – ответил Чарльз.
Родители приехали, когда начали опадать листья. В это время кампус хорош, как никогда: красная и желтая осенняя листва красиво сочетается с винным цветом колониального кирпича.
Отец в своей джинсовой рубашке и потрепанной бейсболке смотрелся в Гарварде довольно дико. Еще больше усиливали впечатление его сельские манеры и ужасные шрамы. Я много раз видела его после взрыва, но лишь в Гарварде поняла, насколько жестоко он себя изуродовал. Это осознание пришло ко мне со взглядами окружающих – лица людей менялись, когда он проходил мимо них на улице. Многие поворачивались ему вслед. И я тоже стала смотреть на него иначе.
Я заметила, что кожа на его подбородке сморщена, губы лишились естественной полноты, щеки ввалились и лицо стало напоминать череп. Правая рука, которую он часто поднимал, чтобы на что-то указать, была скрючена и изуродована. Когда я видела ее на фоне старинных шпилей и колонн Гарварда, она казалась мне лапой какого-то мифического существа.
Университет отца не интересовал, поэтому я отвезла его в город. Я учила его пользоваться метро – как нужно вставлять карточку в прорезь и проходить через вращающиеся ворота.
Он громко хохотал, словно это было поразительным достижением техники. По вагону прошел бездомный, прося милостыню. Отец протянул ему хрустящую пятидесятидолларовую банкноту.
– Если так вести себя в Бостоне, у вас не останется денег, – заметила я.
– Сомневаюсь, – подмигнул мне отец. – Бизнес процветает. Мы получаем больше, чем можем потратить!
Чувствовал он себя плохо, поэтому я устроила его на кровати.
