— А Доброслав знал, что он не будет сражаться?
— Нет, — со смешком отозвался собеседник. — Я решил, что так будет лучше.
С сильно бьющимся сердцем Мадленка смотрела прямо перед собой, ничего не видя. Губы ее механически шевелились. «Позор — гибель — монастырь — вечное заточение…» Она услышала, что ее кто-то окликает, и вяло повернула голову. Лучше бы она этого не делала. Август пробился к ней и сел рядом, не обращая внимания на враждебность, с какой его встретили Соболевские.
— Ну? — с вызовом спросила Мадленка.
— Ты доволен?
Ей было приятно видеть, как он смешался.
— Мой боец был сильнее, — нехотя признался Яворский.
— Ты доволен? — повторила Мадленка, глядя ему прямо в глаза. — Впрочем, не важно. Теперь мне всё равно конец.
Ты можешь просить помилования у короля.
— Просить? У короля? Мне нечего просить у него. Я ни в чем не виновата.
Тебе нравится разрывать мне сердце, — с горечью сказал Август.
— Нет, это тебе нравится! — вспылила Мадленка. В это мгновение она ненавидела его, как никого и никогда в своей жизни.
Август молча смотрел на нее, но Мадленка отвернулась в сторону и не желала отвечать на его взгляд. Наконец он поднялся и стал пробираться обратно к своему месту.
Епископ и князь Доминик о чем-то негромко переговаривались. Анджелика с загадочной полуулыбкой играла дорогим кольцом на пальце. Мадленка зажмурилась.
«Господи, дай мне сил!»
Услышав удивленный гул толпы, она не сразу открыла глаза. Потом раздались одинокие свистки, и наконец наступила тишина.
Мадленка разлепила веки. Сначала ей бросился в глаза Доброслав из Добжини: он явно был чем-то поражен. Мадленка проследила за направлением его взгляда, и словно горячая волна прихлынула к ее сердцу.
Ее боец вернулся на поле.
Глава тринадцатая,
в которой кое-кому приходится несладко
Он стоял у края поля, тяжело опираясь на меч и подрагивая всем телом. По его доспехам текла кровь, но, несмотря на нанесенные ему ранения, он все же вернулся, побуждаемый готовностью сражаться до конца.
Раньше своей неловкостью и трусостью он вызывал у окружающих только смех и издевки; теперь же его обволакивало всеобщее сочувствие. Его мужество, пробудившееся слишком поздно, не могло не вызывать восхищения, и хотя никто не верил, что он может победить, — все же, когда он, пошатываясь, двинулся к Доброславу из Добжини, небрежно крутившему в руке меч и ожидающему приближения противника, все зрители без исключения почувствовали некоторое волнение.
