Он наносил вялые удары, рубя воздух, но все это было бесполезно. Всякому зрителю, как бы мало он ни был искушен в ратном деле, становилось ясно, что преимущество на стороне Доброслава из Добжини и что он не замедлит этим преимуществом воспользоваться."
"Смотреть на великого воина, все свои силы употребившего на то, чтобы уворачиваться от точных ударов своего противника, было и жалко, и гадко. Мадленка чувствовала, как пот течет по ее лицу. Вот Франтишек едва-едва отвел удар, грозящий ему верной смертью; вот он предпринял невнятную попытку наступления, которая, однако же, была пресечена в корне.
«Этого не может быть, — твердила себе Мадленка. — Бог не может быть так со мной жесток». Франтишек был уже ранен; кровь текла из его шеи, Доброслав же из Добжини еще не получил ни единой царапины.
Зрители, недовольные жалкой схваткой труса с явно превосходящим его противником, начали свистеть и улюлюкать, некоторые пытались даже швырять в ее бойца землю и объедки. Франтишек получил вторую рану, споткнулся и упал.
«Бог отступился от меня, — думала Мадленка, — но ведь я-то, я-то знаю, что невиновна. Значит, весь этот божий суд ничего не стоит, ничего. Как глупо: из двух людей всегда побеждает тот, кто сильнее, опытнее, хитрее. Выставь слабого бойца за самое правое дело -и что будет? Он проиграет; но сам по себе проигрыш одного человека еще не значит ничего».
Франтишек поднялся и сделал вид, что сражается. «Он погиб, — думала Мадленка, — я погибла. Все погибли». Особенно ей было почему-то жалко Того, Кто На Небесах, от чьего имени разыгрывался этот жалкий фарс.
«Может быть, я в чем-то согрешила против него? В гордыне? В ненависти? В жажде мести? Но ведь даже в библии сказано: „Око за око, зуб за зуб“. Я ничего не сделала такого, за что можно было бы так меня казнить». Мадленка была опустошена. Она не знала, что и думать. Франтишек на поле боя вяло махал мечом, но она видела, что минуты его сочтены. Никто не мог противостоять Доброславу из Добжини.
Франтишек получил сокрушительный удар по голове, выронил меч и растянулся на земле, не подавая признаков жизни.
К нему подбежали трое или четверо монахов, засуетились возле раненого, затем, поняв тщетность своих попыток, подняли его за руки и за ноги и унесли. Доброслав снял шлем и изысканно кланялся публике.
В толпе переговаривались двое.
— Почему он не лег сразу? Ведь ты ему заплатил за это?
— Видите ли, ваша милость, вообще-то он хороший боец. Наверное, ему просто было стыдно падать сразу.
