А прямо сейчас, когда я смотрю в глаза Балашова, в голове вдруг раздается вой тревожной сирены.
Мне не нужно копаться в его голове, чтобы понять: он зол, и повод у него может быть только один — та самая глупость. Та единственная, которую я позволила себе за гребаную кучу лет. Тех, что мы с Балашовым провели порознь, будучи незнакомы, и тех, что провели вместе.
Волнение краской ударяет по щекам. На секунду оно обращается в панику, но если я чему-то и научилась за прошедшие дни, так это замораживаться!
Пока Балашов превращается в центр всеобщего внимания, я обхожу возникший в коридоре балаган и возвращаюсь в столовую.
Схватив со стола бутылку шампанского, наполняю свой бокал.
Шум перемещается в гостиную. Повернувшись к ней спиной, осушаю свой бокал. Шампанское холодное и шипучее. Закашлявшись, я все же оборачиваюсь и через распахнутые двустворчатые двери вижу, как в центре гостиной на глазах у всей семьи Сабина уничтожает оберточную бумагу, срывая ее с отцовского подарка.
Балашов избавился от своей парки, оставшись в рубашке и джинсах.
Он наблюдает за Сабиной, положив на бедра руки, но уже в следующую секунду мы с ним смотрим друг другу в глаза.
Я поднимаю вверх бокал, посылая ему фальшивую улыбку.
Его мать берет ситуацию в гостиной под контроль, объявляя:
— Давайте накрывать на стол… Марина, помоги мне, будь добра…
— Я тоже помогу, — отделяется от стены Кира.
Они отправляются на кухню, оставляя Сабину на попечение мужчин.
Я ставлю бокал на край полностью сервированного обеденного стола, потому что резкими размашистыми шагами Балашов двигается ко мне.
Он на ходу говорит дочери, что ему нужно помыть руки. Обещает вернуться через пять минут.
Я поднимаю подбородок, глядя ему в лицо, когда его пальцы впиваются в мой локоть. Не сопротивляюсь, когда он буквально волочит меня по коридору и заталкивает в кабинет своего отца — комнату с одним окном, которая появилась после перепланировки квартиры и вышла прямоугольной и длинной. Несуразной.
Здесь нет ничего, кроме одинокого рабочего стола.
Я выдвигаю из-под него стул и сажусь, как только Балашов отпускает мою руку.
В порыве показать независимость забрасываю ногу на ногу, но моему мужу плевать на жесты. Он смотрит мне в лицо. Смотрит и чеканит:
— Отлично выглядишь.
— Спасибо.
Он наконец-то привел себя в порядок. Теперь на его щеках не просто отросшая щетина, а ухоженная короткая борода. Стоя напротив, он не торопится говорить, и это даже хуже.
