Мне показалось, он и в этот раз так же прошел — как чертово привидение."
"— Какая барыня? — тряхнула я головой, взирая на пачку свернутых квадратиками бумажек. Сибирской язвы или чего-то похожего в них ведь насыпать не могли?
— Так барыня, госпожа Штаубе-с, — пробасил Аскольд. Вот оплошность, он смотрел на меня как на дурочку, я и верно сглупила. Софья, козочка, днем не спи, ты спалишь в этом змеевнике нас обеих. — Письма барышень, гляньте-ка-с, а я опосля-с на пошту свезу…
Глава тринадцатая
«Милый дедушка, увези меня отсюда, а то помру…»
Нет, письма благовоспитанных барышень были не настолько пронзительно-искренними, как крик девятилетнего крестьянского мальчонки.
Барышень приучали давить чувства и ощущения, гасить эмоции, закрывая кокетством, как веером или саваном, от постороннего взгляда все, что на душе. И все же я, как полуграмотная, шевелила губами и водила пальцем по ровненьким до приторности строчкам, выискивая то, что спрятано между ними. «Милая матушка», «дорогой папенька», «любезный дядинька»… Скупая похвальба успехами в обучении, еще более сдержанная тоска по родным и бесконечная обида на весь белый свет, которую, видимо, только я могла разглядеть в редких пятнах от детских слез на тонкой бумаге.
— Верь глазам своим, никто из институток никогда никому в письмах не жалуется, — проговорила Софья. — Это запрещено. И ты, если где-то увидишь жалобу, изымешь это письмо. И выбросишь. Или выставишь девочку перед всеми и устроишь ей выволочку, как другие классные дамы.
— А Гофман?..
— Нет.
Она предупреждала нас каждый раз, что жаловаться не стоит. Может быть, кто-то пытался, но я не знаю, куда Гофман девала эти письма — отправляла или выбрасывала, или сжигала… Она делала это тихо, так, чтобы никто не знал, ни мы, ни остальные учителя и классные дамы. Когда девочка поступает в академию, ее родители или опекуны дают расписку, что она окончит обучение. Что бы ни случилось. Отсюда не уйти и не сбежать. Никто, впрочем, и не пытался.
— А ты?
— Я? — Софья фыркнула, а я зажмурилась, сдерживая ее выступившие слезы.
— Мне писать было некому. Я не тратила время зря.
Я спросила, подразумевая побег, хотя бы намерение, Софья то ли не поняла, то ли наоборот, сознательно выбрала свой вариант ответа, к которому не придерешься.
Кроме строк, растекшихся от слез, я не находила в письмах изъяна. Будто девочки писали под диктовку — или и в самом деле так? Отец, мать, сестра, брат, тетка, разные адресаты и одно и то же письмо с незначительными вариациями.
