– Это удел всех, кто вступает на тропу предательства и измены.
– Ни на какую тропу я не вступал, – возразил Филин самым решительным тоном, на который был способен. – И прекратите действовать мне на нервы. Я вам не преступник и не шпион, чтобы обращаться со мной подобным образом.
Минуту-другую Тутахашвили молча покуривал, струйки дыма исчезали, втянутые его ноздрями. Казалось, это действовало на него успокаивающе. В жесте, которым он затушил папиросу, было что-то наигранное, театральное, но траурная форма постоянно напоминала: если это и представление, то никак не комическое.
– Американцы помогли мне выяснить, кто ты такой и откуда явился, – сказал, покашливая, Тутахашвили. – Ты с Лубянки, верно? Фамилия Разин. Зачитывать вслух твое личное дело не буду, оно мне неинтересно. А вот истинную причину твоего визита в Тбилиси я бы узнать не прочь. Назовешь ее добровольно или предпочитаешь, чтобы тебе помогли?
– Я прибыл встретиться с господином Шахашвили! – пискнул Филин, ужасаясь тому, каким тоненьким, каким слабым и дрожащим сделался его голос.
– Меня уполномочили большие люди… От моего визита зависит политический расклад в Европе…
– От тебя уже ничего не зависит, засранец, – отрезал Тутахашвили. – Это ты зависишь. Ты мой, засранец. С потрохами.
Презрительно усмехнувшись, он перевел взгляд на шофера и что-то произнес по-грузински. Тяжелый «ЗИЛ» тронулся с места и покатил куда-то, постепенно набирая скорость. Со своего места Разин видел, как поворачиваются головы автомобилистов и прохожих при виде приметного черного автомобиля.
Ему вдруг вспомнилась библейская сказка про Иону, проглоченного морским чудищем. Филин хорошо представлял себе, что должен был испытывать Иона, увлекаемый на дно океана. Примерно так же чувствовал себя он сам. Ни на помощь позвать, ни освободиться, ни очнуться подальше от этого кошмара.
«Конец, – печально и торжественно пело в голове. – Конец, конец…»
Миновав ворота, автомобиль остановился во внутреннем дворе Национальной жандармерии, представлявшем собой каменный колодец с единственной проходной.
Он был заполнен терпеливо ожидавшими своей участи людьми. Женщины держались отдельно, сбившись в настороженную стайку. Юноши и мужчины помоложе прохаживались туда-сюда, не слишком удачно изображая независимость. Те, кто постарше, сидели на корточках или прямо на земле. Разин, которого толчками и окриками погнали в здание, невольно вспомнил лубянскую тюрьму, посещаемую им время от времени по долгу службы.
