"Сергей Донской
Туманный вирус
Прелюдия
Хотя солнце стояло уже высоко, было довольно прохладно. Пахло полынью, в небе сновали быстрокрылые ласточки. Им было хорошо. Лариса, свернувшись клубком, лежала на голой земле и дрожала. Ей было плохо. На ней были только короткая «вареная» юбка и майка — наряд проститутки, как говорил Абай. Он еще много чего говорил, но не это было самое страшное.
Шел 1994 год, стотысячные толпы русских беженцев валили из Казахстана, бросая дома, квартиры и рабочие места. Ограбленных, изнасилованных и зарезанных никто не считал, мародеров и убийц не преследовали, казахские милиционеры при случае сами были не прочь поживиться за счет тех, кто еще вчера были братьями навек , а теперь стали ненавистными оккупантами .
Мужа Ларисы повесили по приказу Абая на придорожном столбе, а ее вместе с десятилетним сыном вывезли в открытую степь.
— Мама, — спросил Стасик шепотом, — что с нами будет?
Под глазом у него расплывался синяк, губы были то ли искусаны, то ли разбиты до крови.
— Не знаю, — ответила Лариса, стараясь не клацать зубами.
Ей было холодно, и это был тот внутренний холод, от которого не спасают ни теплые одеяла, ни горячий чай. Да и кто бы тут дал ей одеяло, кто напоил бы чаем?
Стасик был уже взрослым мальчиком, но глядя на нее, вдруг скривил лицо, силясь подавить подступившие рыдания.
«Я не имею права его пугать, — подумала Лариса. — Кто угодно, только не я».
— Сыночек, — сказала она, — ты, главное, не бойся. Все будет хорошо.
— Здесь? — не поверил Стасик.
— В этой стране? Они же не люди, мама.
— Они люди. В том-то и дело, сынок.
Подошел круглоголовый казах с перебитым носом, пнул Ларису в бок запыленным сапогом, замахнулся на Стасика нагайкой. Она называлась камча, к ее концу была привязана гайка.
— Заткнись, билять, — велел казах. — И ты, щенок, заткнись.
— За что вы с нами так? — спросил Стасик.
Ответом был хлесткий удар камчи.
Лариса закрыла глаза. Она ничем не могла помочь сыну. Ее щиколотки и запястья были стянуты грубой волосатой веревкой, врезавшейся в кожу.
При малейшем движении натертые ссадины горели, как ошпаренные.
Она не задавала вопросов, она знала, за что им эта мука. За то, что она любила мужа и не давала жирному, похотливому Абаю. За то, что красива. За то, что родилась русской, в конце концов. И изменить что-либо было невозможно.
Все кончено, поняла она, когда очнулась в провонявшем бензином багажнике, связанная, беспомощная, отчаявшаяся.
